С реки, еще окутанной предрассветным легким туманом, низко стелящимся над водой, раздался скрип уключин и тихий, ритмичный плеск весел. Артем не без интереса вгляделся в белесую пелену, из которой постепенно проступили контуры низкой маленькой плоскодонной, собранной из широких досок лодочки. В ней сидел и старательно экономными, короткими взмахами, казалось, едва касаясь поверхности воды, грёб седой, почему-то без шапки, лысый мужичок с непонятно пятнистой сиво-желто-белой густой, не в пример волосам на голове, бородой. В утренней тиши явственно слышались невнятные бормотания, видимо, старик, за отсутствием собеседника, негромко разговаривал сам с собой.
Почти подойдя к причалу, рыбак, наклонившись, вытянул откуда-то чекушку с мутноватой жидкостью и хорошенько отхлебнул, сам себе тут же объяснив, что, мол, «надо для сугреву». Плоскодонка, сохраняя инерцию, продолжила движение.
Гребец, сложив весла вдоль бортов, приподнялся на ногах, полуобернувшись лицом к носу лодки. Размахнувшись подхваченной со дна верёвочной петлёй, он попытался набросить ее на ближайший торчащий столб основания мостков. Ухватившись за веревку, должную служить причальным концом и потянулся, желая накинуть ее на торчащую из воды сваю.
Незнакомца, наблюдающего за ним всего с нескольких шагов они или не заметил, или просто остался сугубо равнодушен к его присутствию. И, то ли нога у деда подвернулась, то ли его по пьяной лавочке повело в сторону, но вдруг он качнулся всем телом, махнул руками, словно пытаясь удержаться за воздух, и с плеском рухнул за борт, подняв тучу блеснувших радугой мелких брызг, угодив точно в узкий промежуток между причалом и лодкой. Заодно себе на беду, дед лысой макушкой крепко приложился о самый краешек досок настила.
Торопов в первую секунду просто растерялся. Потом еще пару мгновений ждал, что старик, отфыркиваясь и матерясь во все горло, выплывет с невеликой глубины. Но речная гладь оставалась совершенно спокойной и прозрачной. Заглянув в нее, он увидел, что оглушенное тело рыбака с безвольно раскинутыми в стороны руками медленно тащит течением вниз. Больше терять времени было нельзя. Мигом, скинув кирзачи и куртку, с лежащим в ее кармане оружием, он прыгнул в реку и, ухватив старика за рубаху, потянул на себя.
Далее всё было уже делом техники. Вытащив старика на берег и перевернув лицом вниз, хорошенько встряхнул неожиданно легкое тело, как пса за шкирку. У спасенного из горла сразу хлынула вода. Старик шевельнулся и заперхал, его вырвало на песок жуткой сивухой.
Отвернувшись к реке, Тема заметил, что лодка, выровнявшись, постепенно всё дальше уносится сильным течением. Пришлось, пробежавшись вдогонку и с разбега залетев в холодные воды Иртыша, вплавь добираться до нее и потом на веслах выгребать к берегу.
Вытащив плоскодонку подальше на песок, он вернулся к неудавшемуся утопленнику, бородатому с запавшим беззубым ртом старику, с которого продолжала ручьями течь вода. Лысая голова блестела на солнце. Кустистые седые брови, выцветшие бледно-голубые, водянистые, подслеповато щурящиеся глаза бездумно и как-то отрешенно смотрели на своего спасителя.
От старика несло таким крепким перегаром, устойчивым даже после случайного утреннего купания, что Тёма, соединив это наблюдение с увиденным ранее и найденной на дне лодки почти пустой чекушкой, сделал очевидный вывод. Рыбак, вырученный им, без сомнения, был крепко пьян.
— Ты чего же, дед, бухаешь прямо на борту? Все нормы судоходства нарушаешь. Жить надоело? — Заметив с облегчением, что спасенный приходит в себя, раздраженно проговорил Артем.
— Кхе-кхе, — только и услышал он в ответ.
— Алкашня, ёпрст. — Буркнул недовольно.
— А ты хто таков будешь-кхе? Думашь, коли вытащил, кхе-кхе, так и лаяться облыжно можешь, маткин берег, батькин край!? — Неожиданно прорезался скрипучий, какой-то каркающий голос.
Не получив никакого ответа, он медленно, словно нехотя приподнялся и сел на еще холодный по раннему часу песок. Подумав, добавил.
— Вишь, ноги у меня болять от речной мокряди. А правая — зараза, и вовсе как стрельнёт, так хоть вой. Вот и оступился. Башкой стукнулся, — он осторожно коснулся пальцами все еще медленно кровящего затылка, — от того и на дно пошел кулем. Спаси тя Бог, мил человек, что выручил старика. — И у него на глазах заблестели слезы.
Такие резкие переходы от грубости к умилению не обрадовали Торопова, а скорее насторожили. «Он еще и псих, что ли, в придачу к пьянству?»
— Лодку твою я вернул. В другой раз не тормози и не бухай пока на воде.
— Не могу. Говорю же, ноги болять, ломит их — заразу, от сырости и холода. Только и спасаюсь беленькой.
— Решай сам, дед, — только и оставалось Артему махнуть рукой. — Выходит, нельзя тебе на реку.
— Куды ж я от нее, родимой. Иртыш меня и кормит, и поит. Рыбки наловлю, продам, вот и шкоробчу, калека, себе на пропитание.
— Что ж ты так, в одиночку? В твоем-то возрасте?
— А что делать, сердешный? Один я остался на швете. Помощников Бог не дал…
