— Слушай, Илья, а ведь у кого найдут с утра нож, тот и будет виноват. — Вернувшись за стол, и многозначительно скосив глаза в сторону китайца, сказал он Голубеву.
— Да-да! Точно! Так оно и будет. — Кузнец налету понял намёк и подыграл. — Нам так и надо говорить, что всё началось с ножа. А мы тут совсем не причём. Сидели тихо в углу. Боялись.
Не прошло и минуты как азиат, бесшумно подойдя к столу, с низким восточным поклоном выложил орудие несостоявшегося убийства перед Славкой.
— Так-то оно лучше будет. — Подвел итог Вяче, довольный своей удавшейся хитростью. — А теперь выкинем её подальше.
С этими словами он, ловко попав между прутьями решётки, выбросил самодельное перо в окно камеры. Благо, оно не было забрано стёклами.
Задрав головы и глядя через оконце на поднимающееся по небу солнышко, они принялись негромко и без спешки говорить. Точнее, больше рассказывал Илья. Славка предпочитал отмалчиваться и поддакивать, набирая сведений и понимая, что сейчас не время и не место для начала дискуссий.
— Я кузнец потомственный. С малолетства к железу приучен. Оно для меня как глина, что хочешь, могу выделать. Нынче на заводе Рандрупа[1] в кузнечном цеху работаю. Одна беда. Мастер у нас — лютый зверь, штрафует почем зря. Лоранж его фамилия. Говорят, родич самого хозяина по бывшей жене. Да и сам капиталист-датчанин еще та сволочь черносотенная. Профсоюз у себя на заводе запретил, никакой поблажки трудовому люду не дает. А уж его подручные — и вовсе погань буржуйская. Эксплататоры! Кровососы! Для них трудовой люд — мельче вши. Дайте время, отольются вам слезы народные… — и он погрозил мосластым кулаком.
— Это наверняка. И может быть, куда скорее, чем даже ты думаешь…
Раннее утро 8 сентября 1910, четверг
Околоточному надзирателю Фролу Канищеву не спалось. Этим утром он проснулся ни свет ни заря с первыми петухами. Еще и солнце не встало, а Фрол Фомич уже лежал на пуховой перине, бездумно глядя в потолок и желая еще подремать часок-другой. Но как назло сон не шёл. Напротив, какое-то невнятное беспокойство принялось одолевать околоточного надзирателя. Он завозился, комкая простынь, откинул одеяло и без дальнейших проволочек поднялся. Кухарка по раннему часу еще спала. Но Фрол Фомич и не желал завтракать. Настроения для еды совершенно не имелось. Потому, приведя себя в порядок и одев заблаговременно приготовленный заботливой Малашей мундир, он вышел на улицу и, насупившись, пошел в участок.
Там мрачные предчувствия получили вполне вещественное подтверждение. Встретивший его дежурный городовой едва не с порога огорошил новостями:
— Ваше благородие, дозвольте обратиться?
— Говори.
— Господин пристав распорядился политических сегодня первым делом в тюрьму отправить, а вам, стало быть, докУменты на них выправить.
— А что так?
— Дык нарушение. Нельзя их вместях держать. Вот и приказал Николай Васильевич одного в карцер запереть, чтоб, значит, порознь …
— Погоди, не мельтеши, — оборвал дежурного Канищев, — в карцере же арестант, этот, как его, Кузнецов сидит.
— Никак нет, ваше благородие. Его велено было в общую камеру перевесть, а Фомина, стало быть, на его место.
— Что ты несешь? Кто посмел? Я же строго приказал… Ах да… Сам пристав… Ладно, Трофимов, можешь быть свободен. Еще что срочное есть? Остальное потом доложишь, нынче недосуг мне.
— Вроде и нет ничего. Разве что воры в камере передрались крепко. Лежат на полу, стонут. Но я их не трогал без вашего распоряжения.
— Что значит передрались? Но это потом. Все, иди. И чтоб никто не мешал, буду работать.
Первой мыслью Канищева было немедленно поменять арестантов местами. Но подобное самоуправство явилось бы прямым и грубым нарушением приказа вышестоящего начальства, чреватое самыми серьезными последствиями. И он это отлично знал.
Потому, не затягивая, принялся кропотливо и почти каллиграфически точно заполнять пересыльные документы. Заняла эта работа у околоточного надзирателя почти полчаса. Закончив с бумагами, он немедленно распорядился вывести политических на двор и, посадив в полицейскую бричку, отправить в сопровождении городовых в областную тюрьму.
Только после этого он лично прошел в подвал и молча вывел удивленно глядящего на него «Кузнецова» из полупустой общей камеры, лишь мельком отметив лежащие в углу и медленно ворочающиеся тела троих «фартовиков».
«Неужто и впрямь меж собой передрались? Не поделили чего? Или этот постарался, ишь, как зенки щурит без боязни. Ну, ужо устрою я тебе. Покажется небо в овчинку…». Когда он, наконец, захлопнул тяжелую дверь карцера за спиной хлопотного узника, Фрол Фомич смог успокоено выдохнуть, подумав, между тем, что Яшка ему мало дал за такое муторное дело и надо с него еще стребовать.
