"Именно я, только я и никто другой виноват в случившемся, — корил себя епископ. — Я недооценил решимость вцепившихся в свои теплые кресла замшелых старцев! Нет, конечно, я помню читанные в детстве поучительные истории. И о том, что в делах к вящей славе Господа для служителей Его нет недозволенных приемов. И о том, что даже за самые некрасивые поступки всегда можно получить отпущение. И о том, что… Да много о чем нам рассказывали в семинарии. Вот только применять все это должно только в отношении паствы и всяких там еретиков, схизматиков и прочих безбожных врагов церкви, но уж никак не клира! Высшего клира! Или теперь уже нет?.. Или это всегда было не так?.."
Действительно, стоило епископу Куэста только обозначить перед иерархами настойчивое намерение сменить цвет своего пилеолуса с фиолетового на красный, как тут же умирает от отравления (официально, естественно, была указана совсем другая, благообразная причина) его единственный друг. Отпевать которого приказом чуть ли не из канцелярии самого Папы назначили не кого-нибудь другого, а именно Хорхе. Более того, для отравления был использован очень мерзкий яд, от которого тело разлагается с ураганной скоростью. Как бы отчетливый знак недовольства Господа его покорным слугой. И его друзьями. Из-за этого примчавшийся в Италию из Испании Хорхе даже не смог как следует проститься со своим другом…
Не нужно быть гением, чтобы найти в этих событиях ясную причинно-следственную связь. А ведь Пенья был не только единственным человеком, которому Куэста мог доверять как самому себе, но еще и, если называть вещи своими именами, командиром одного из фанатично преданных Церкви боевых отрядов. Отряда, который по приказу командира может пойти штурмовать Ад! А благодаря своей выучке выйдет из схватки как минимум не проигравшим.
"Вон они стоят. Всего двенадцать, но каких!.. Двенадцать, кому был отпущен грех пролития крови. Двенадцать готовых на всё. Двенадцать взрослых… Точнее, одиннадцать взрослых и один юноша. Отрок, на которого не действует даже богомерзкая магия! Величайший дар Бога и величайшая ответственность!"
После очередного обряда, в проведении которого отвлекаться было никак нельзя, мысли Хорхе вернулись к началу рассуждений:
"…Интересно, а если бы моими старшими товарищами решение возвыситься не было бы одобрено, то на месте Павла лежал бы я сам?.. — подумал епископ, только сейчас осознавший, что в случае потери покровительства никто из кардиналов с ним церемониться не будет. Всё будет предельно прямо и грубо. Настолько, что отправиться в строгом соответствии своей степени священства основывать монастырь где-нибудь на Свалбарде — это еще невероятная удача. — Вот только Павла в ссылку не отправили. Убили. Но раз так, то не следует ли и мне поступить с ними согласно ветхозаветной заповеди:
— …Quid sum miser tunc dicturus quem patronum rogaturus, — машинально шептали губы слова сквенции "Dies irae". Секвенции, уже четверть века как исключенной из чинопоследования мессы, но до автоматизма зазубренной в детстве. И древние слова неожиданно вошли в резонанс с мыслями епископа.
"…для этого, на самом деле, будет нужен какой-то необычный исполнитель. Несмотря на то, что у меня много истово преданных мне, никто из них не решится, хм… кардинала. А если найти того, кто решится, то вряд ли он будет в силах это сделать. А тот, кто сможет, из чужих, вряд ли будет достаточно предан, чтобы умереть, не выдав заказчика. Нужен кто-то особенный… Кто-то такой, чтобы на меня никто не подумал… И не сейчас. Позже. Чтобы улеглись эмоции… Год, два… Церковь умеет ждать. Имеют терпение и ее слуги…"
К "Agnus Dei" план вчерне уже был намечен, а к тому моменту, как на крышку гроба стали одна за одной падать горсти земли, осталось только обсудить планы с "осиротевшими" воинами церкви.
"До свидания, друг, — с печалью простился с Павлом Хорхе. И отвернувшись, мысленно добавил: — А лучшим поминовением тебя станет исполнение наших с тобой планов! Они еще пожалеют!.."
