— Упал в бассейн, — неохотно признался Стас. Для матушки это стало сигналом: подскочила, окружила своими цепкими маленькими руками, заворковала пуще прежнего: как же тебя угораздило, сыночка, ты же не умеешь плавать, ты же справку отдал? о, как же я намучилась выглаживать твои брючки, у них в спорткомплексе что, поприличней сухой одежды не было? хлоркой воняет, чувствуешь?
Стас еле высвободился и спрятался от матушки в ванной. Сунул мокрую одежду в стиралку, поглазел на собственное отражение в забрызганном зубной пастой зеркале: воспаленные глаза, русые волосы, подсохшие уродливыми сосульками. И лицо его было серым, в тон толстовке. Как бетон. Как мрамор.
Вот бы и правда стать мрамором. Вот бы быть мрамором изначально и тогда, десять лет назад, пойти строго ко дну их мелкой-но-не-такой-уж-мелкой городской речки, не вызвав ни у кого соблазна спасти его. Но щуплый семилетний Стасик весил мало, выглядел жалко — как не пожалеть? Как не броситься следом?
Кто-то стал героем, спас ребенка. Но ребенок вырос, оставшись тощим, оставшись жалким. Оставшись таким же растерянным, как в момент, когда паром «Анна Ахматова» накренился и стряхнул его в холодную муть реки. Просто чуть попривыкшим к этому.
Стас заставил себя помыть руки. Фиолетовый брусок мылился плохо, уходил медленно, раздражал неимоверно. У матушки был еще ящик таких в кладовке, купленный с хорошей скидкой в одном из ее любимых интернет-магазинов.
На кухне надрывалась какая-то престарелая певица, и сейчас Стас был искренне благодарен ей: матушка не услышала, как открывается дверь ванной и щелкает выключатель, а значит, порция заботы вкупе с упреками откладывается на потом.
Оказавшись в комнате, он запер дверь на криво приколоченную щеколду. Матушка до сих пор за нее обижалась. «Что я там не видела? — возмущалась она. — Ну какие у тебя от меня могут быть секреты?»
Пару раз матушка даже срывала щеколду, но Стас отвечал на это игнорированием и демонстративной голодовкой, и, решив, что она и без щеколды довольно сильно проросла в своем сыночке, матушка на время отступила. Этот бой — бой за клочок личного пространства три на два метра, — был выигран, но война продолжалась: упреки в неблагодарности сыпались на Стаса вперемешку с актами материнской заботы и жертвенности. Хотя, с другой стороны, какая это война, когда из двух государств одно — агрессор, а второе начинает шевелиться, только когда войска противника подходят к столице? Вся прочая территория давно захвачена и аннексирована, и Стас как-то с этим смирился. А вот столицу — не трожь.
Ему нужно было пространство, чтобы лечь на пол и растянуться звездочкой, смотреть в надтреснутую побелку потолка, наблюдать, как из комнаты уходит день, как в ней располагается ночь, ждать, когда же добежит до конца время земное, когда через старый паркет, через ковер — и сквозь него самого — прорастет трава.
Стас никогда не дожидался.
— Ну, молодой человек, вы теперь просто обязаны совершить что-то выдающееся, — печально пошутил старенький врач, у которого семилетний Стасик наблюдался при пневмонии.
Тогда он не понял истинного смысла этих слов и того, как они на него повлияли. Осознал позже, когда глаза устали оглядываться в поисках шанса на это самое
Но выдающегося все не случалось, режим отложенной жизни пророс в Стасе безволием и равнодушием, и в отсыревшие от речной воды и развалившиеся границы хлынула матушка со своей удушающей заботой.
Отца у Стаса не было. Это случилось уже после Реки. Скукожился, ушел в тень, уступая сына жене. Тогда матушка, воспрянувшая от неожиданной податливости «бедного ребенка», возвела его травму в культ и с яростью волчицы принялась защищать Стаса от любых попыток отца вернуть его к жизни. Какой бассейн, какой учиться плавать?! Твой сын чуть не утонул, Сергей! Страх побороть? Своими страхами занимайся, вон, например, попроси своего Андрюху долг вернуть. Слабо? Стасика на карате? Хочешь, чтоб его там покалечили? Посмотри, какой твой сын болезненный!
Стас наблюдал за их скандалами словно бы издалека, не осознавая, что является предметом родительских споров. Он видел, что матушка неправа, а отец — вроде бы знает, что было бы правильно, да кишка тонка что-то предпринять. Или, может, не слишком и хочется. Стас все видел и понимал, но это как будто его не касалось. И уход отца он воспринял спокойно.
— Теперь ты — главный мужчина в доме, — рыдала матушка, дыша личным горем и коньяком.
Возможно, если бы это была его, Стасова, жизнь, на месте отца он тоже предпочел бы себе в спутники кого-то адекватного. Но это были пустые фантазии. Кто его знает, как там вещи обстоят в реальной жизни и что на самом деле держит людей вместе. Может, отложенная жизнь все же на порядок лучше той, в которой ты измучен.
