Когда к ним на пары повадился приходить этот туполобый Бычок, Даня почувствовал, что запахло жареным. Бычок был, как выразился бы папа, типичным пролетарием, из тех, кто не понимал слова «нет» и лез напролом — в том числе к незаинтересованным девушкам. Он был очевидным претендентом на отчисление, однако шла только вторая неделя семестра. Света же с каждой парой выглядела все более затравленно. Узнав, что Бычок от идиотских подкатов перешел к сталкингу и попыткам вломиться в комнату к Свете в общаге, Даня забыл о своем решении не высовываться. Он завел в телеграме чат группы (без самой Веснянко, чтоб не смущать ее), описал проблему и предложил одногруппникам скинуться Свете на шокер. Желающих помочь оказалось меньше, чем Даня надеялся: кто-то начал ныть, что у самого денег нет, кто-то ядовито заметил, что Светка могла бы и краситься поскромнее, кто-то просто проигнорировал и удалился из чата. Только староста, Маринка Кузнецова, и ее неразлучная подруга Танюха Свинарчук восприняли проблему всерьез.
Хватило лишь на перцовый баллончик, который Маринка незаметно вручила Свете после пар. Та расплакалась от признательности — об этом Маринка очень деликатно написала Дане в личку, как будто знала, что для него это важно.
В тот же день он увидел Светины глаза, посеревшие от страха, покрасневшие от этих благодарных слез. Это делало ее земной, но, как ни странно, не менее прекрасной. И тогда Даня понял, что категорически не способен не высовываться, когда дело касается Светы Веснянко.
Не высовываться ему посоветовал папа — когда привез из реабилитационного центра, с чистой кровью и тяжкими думами, и заявил, что Даня поступает в университет.
— Это лучшее, что сейчас может с тобой произойти, — сказал папа, вешая шляпу, до раздражения старомодную, на крючок в просторной прихожей. — Учитывая, как ты опозорил доброе имя Бахов…
«Бах с прибабахом!» — взвизгнула в голове Дани Аленка-хулиганка из детского сада. Это воспоминание было неуместно, но каждый раз, когда кто-то заводил песню о вымышленном величии Бахов, на ум приходило именно оно. Даня был сыт этим величием по горло.
— Поэтому, если в тебе осталась хоть капля совести, не высовывайся.
— Не буду, — пообещал Даня. После узкой палаты с васильковыми стенами и окошком, глядящим в синий лес, огромные пространства родной квартиры казались неестественными. Сколько его здесь не было? Три месяца? Полгода?
— И еще. Когда тебе исполнится восемнадцать, ты переедешь в общежитие.
— Из-за Юльки?
— Из-за Юли. У нее переходный возраст на носу, нечего ей смотреть на брата-наркомана и думать, что подобные эксперименты — это нечто приемлемое в нашей семье.
«Бах с прибабахом!» — не унималась Аленка. Даня едва сдержал усмешку.
— Ясно.
— Пока живешь здесь, забудь об этих своих… друзьях.
Удивительно, но Даня и так их почти не помнил. Имена и лица смазались временем, одиночеством и строгим режимом в рехабе, не позволяющим втиснуть еще и размышления о прошлом.
— Хорошо.
Даня посмотрел на дверь, ведущую в зал: коричневую, с окошком в стиле ар-нуво, заполненным цветным выпуклым витражом, который он мог часами рассматривать в детстве.
— Мама там?
— Да. — Папа вышел из гардеробной без своего пальто, сразу не такой суровый, а немного даже неловкий, немного обрюзгший. — Но ты к ней пока не заходи. Для нее это все… большое испытание. Она сама позовет тебя, когда будет готова поговорить.
Даня кивнул, а сам подумал: «Вот сука. Эгоистичная, себялюбивая, мерзкая сука». Если для нее «это все большое испытание», то чем годы, проведенные в этой семье, были для него?
«Бах с прибабаааахом!»
Аленка что-то знала, не иначе.
Что не такой уж он и умный, Даня начал подозревать лет в десять.
Читать он научился в два с половиной года, обыгрывал деда в шахматы в три, к четырем множил в уме трехзначные числа и декламировал сложные поэмы, стоя на стульчике под взглядами очарованных гостей. Сменялись стулья и гостиные, неизменными оставались мамулино «Данюша, наш вундеркинд», ее духи с ароматом сирени и крепко сжатые пальцы на Даниных плечах, когда она подталкивала его, смущающегося от внимания, к гостям.
Даня жил в мире энциклопедий и мамулиной гордости, с которой та таскала его по кружкам и детсадам с разными уклонами.
— В тринадцать лет ты закончишь школу экстерном, — делилась она с сыном его блистательными планами на жизнь. — Поступишь в Сорбонну. Выучишься, станешь известным профессором. Доктор медицинских… математических… философских наук
«Даниил Бах» звучало по-новому, незнакомо. Долгое время он ведь вообще думал, что его зовут Вундеркинд, а Данюша — странное сокращение, вроде Жоры — от Георгия.
Даня ни на миг не забывал, что он — гордость и надежда своей семьи. Настойчивость мамули, с которой она рисовала Дане блестящее будущее, и одобрение отца-профессора, крайне уважаемого человека, чьих лекций ждали в лучших вузах Европы, не оставляли пространства для маневра. Даня стремился к звездам. А все тернии для него заботливо и решительно убирала мамулина рука.
