Дилемма выжившего полностью

Стас проснулся, когда за окном уже рассветало. Желудок свело от голода. Руки и ноги затекли, спина болела. Почему-то за двенадцать часов сна на полу он ни разу не сдвинулся с места. Стас вообще спал очень крепко. Он никогда не запоминал снов, но, наверное, там его ожидало что-то стоящее, раз ни матушкины призывы идти кушать, ни ее крики под дверью, ни истерический стук и попытки сорвать дверь с петель не способны были его разбудить.

На постели, укрытой стареньким покрывалом с «Королем Львом», сидели три розовых зайца. Если бы у Стаса была репутация, этот молчаливый натюрморт ее непременно бы разрушил. Инсталляция была делом рук матушки, вытащившей игрушки из шкафа. Она сделала это, пока он был в универе. Стас не понимал, чего она добивается.

Розовых зайцев он не любил. Они напоминали о Реке, о больнице, о грубых санитарках, и равнодушных медсестрах, и добром, но редко заглядывавшем дедушке-докторе, который, вопреки клятве Гиппократа, все-таки навредил — невольно, не действием или отсутствием такового, но словом.

— А сколько там погибло? — тихо уточнял доктор у старшей медсестры, которую все звали Сандрой Ванной. Стасик, притворявшийся спящим, все слушал.

— Десять человек, — заохала та с готовностью поделиться всем, что сама знала о трагедии на «Анне Ахматовой». — У Людки из травматологии брат двоюродный там был. Говорит, наполовину седой всплыл…

— Десять человек, — вздохнул доктор. Много лет он сражался за жизни, а тут — сразу минус десять, без права за них побороться.

«Ну, молодой человек, вы теперь просто обязаны совершить что-то выдающееся».

Десять жизней унесла Река, а твою оставила.

По мнению окружающих, жалкий Стасик, восседающий на трех подушках с зачитанным до дыр комиксом про Человека-паука, нуждался в поддержке. Первого зайца принесла та самая Сандра Ванна — у нее внук был Стасикового возраста, как тут не проникнуться? Второго, не сговариваясь, подарила лежавшая в соседней палате девушка, с которой Стасик так и не увиделся лично, — передала через санитарку. Стасик знал точку, где продавали китайские мягкие игрушки — с неприятной на ощупь синтетической шерстью, с некрасиво нарисованными пластиковыми глазами, приклеенными кое-как. О, сколько раз отваливались эти глаза, пока Стасик лежал в больнице! Сколько раз Стасик просил матушку принести суперклей — но неизменно получал бесполезный ПВА, который пластик к шерсти совсем не клеил, зато был не таким опасным для детей.

— Как думаешь, почему мне принесли зайцев? — спросил Стасик у матушки.

— Самые дешевые, наверное.

Уже потом, после выписки, он сходит на рынок проверить, так ли это. И окажется, что матушка была права.

Третьего зайца, не зная ничего об этом разговоре, Стасику в больницу принес отец. Он пришел к нему только на пятый день после Реки, тогда как постаревшая на десять лет матушка дежурила в отделении сутками.

— Прости, сын, что только сейчас, — неловко сказал отец, засовывая синтетического зверя в слабые ручонки. — На работе были проблемы. Вырастешь — поймешь.

Стасик не мог понять этого тогда, но его готовность отпустить отца из своей жизни на все четыре стороны началась именно там, в палате, когда смущенный взрослый попытался откупиться дешевым розовым зайцем от своего больного ребенка.

И сейчас все три зайца смотрели на Стаса своими уродливыми глазами. Он сгреб их, завернул в «Короля Льва» и бросил на пол. Пусть матушка думает что хочет.

А он с первой же стипендии поставит замок.

2

Бах с прибабахом

Света Веснянко была очень красивая. Настолько, что даже смотреть на нее было некомфортно, болезненно, как на солнце. Когда она впервые зашла в аудиторию, Даня инстинктивно отвернулся. Когда она заняла место в соседнем ряду снизу и принялась раскладывать свои тетрадки, готовясь к лекции по вышке, до него донесся легкий запах шампуня от рыжих волос, и он снова начал на нее смотреть.

Конечно, Свету замечали и другие парни с потока. И даже старшекурсники. Высокая, даже чуть выше самого Дани, тонкая, с нежными запястьями, узкой талией и при этом хорошей такой грудью. Глаза ее были как у ведьмы, зеленые, а кожа — очень светлая и гладкая, ни тебе прыщика, ни неровности, что делали бы Свету более земной.

Даня видел, какая собирается конкуренция, и не высовывался. И, несмотря на свою собственную очарованность, сочувствовал однокурснице.

Мир чуток к красоте: он тянет к ней, а затем происходит что-то не то — и вместо того чтоб любоваться с почтительного расстояния, мир набрасывается, хватает, стискивает в своих железных пальцах и перемалывает в прах.

Как девушки вообще выносят это? Все эти сальные взгляды и присвистывания вслед, руки, тянущиеся хлопнуть по заднице, и на голову не налезающие «да чего ты такая злая?» на закономерные просьбы оставить в покое. Видя, сколько нежеланного внимания достается Свете Веснянко, Даня невольно надеялся, что его младшая сестра, Юлька, вырастет некрасивой.