— Я нашел еще одного зайца в парке, — сказал Даня. — И если мне не соврали, то его подбросила женщина. У тебя есть враги-женщины?
— Нет… — Стас остановился посреди аккуратно вымощенной дорожки. Позади него раздраженно цокнули, а в следующую секунду миниатюрная девушка с комически огромной желтой коляской объехала его и устремилась дальше по маршруту. — Там было что-то внутри? — спросил он.
— Да, записка… — Даня замялся. — Отдам тебе ее при встрече.
— Прочитай мне, что там, — попросил Стас.
— Я не думаю, что это хорошая…
— Пожалуйста.
— «Ты уверен, что не зря переводишь кислород?» — процитировал Даня. Стас оценил, что он сделал это без выражения, чтобы лишить фразу эмоциональной окраски. Даня беспокоился, что иначе это может его испугать.
— Спасибо, — сказал Стас, чувствуя, как потеплело в груди от этого крошечного проявления заботы. — До завтра.
Зловещий вопрос не застал его врасплох и совсем не испугал. Потому что он и так думал об этом каждый день. И если бы Капюшонник, как называл его маньяка Даня, или Капюшонница — если это и правда женщина — оказалась перед ним и задала этот вопрос ему лично, Стас ответил бы сразу, не раздумывая и не отводя взгляда.
«Не уверен».
Привычка часами лежать на полу у Стаса появилась в тринадцать. Часто он засыпал прямо так, под вибрации музыки этажом ниже, под раздраженный топот отца семейства сверху, под собачий лай за стенами.
Матрас, даром что ортопедический, был для него слишком мягким. Когда Стас засыпал, ему казалось, что он медленно тонет в нем, погружается, как в воду. И за миг до того, как вода попадет ему в ноздри, он просыпался от собственного панического брыканья. Однажды добрыкался до сломанного о железное изножье мизинца. С тех пор доверие к кровати было утрачено.
Пол же Стаса никогда не подводил. Осенью матушка вытаскивала из чулана старый ковер («Персидский, он еще у моего прапрадеда-помещика в гостиной лежал!») и стелила в комнате Стаса, чтоб он не мерз, а весной они вместе выбивали из геометричных маков пыль на заднем дворе.
— Если тебе кровать не нужна, то я продам ее, — шутила матушка. Черта с два она избавилась бы от этой отличной, крепкой кровати, которую ее отец собрал еще в восьмидесятых.
Стас зашел в комнату и закрыл дверь на разболтавшуюся от периодических матушкиных атак щеколду. Швырнул рюкзак к шкафу. Дверца была приоткрыта, оттуда чудом не вываливались три розовых зайца и пакет, куда Стас складывал свеженьких, изувеченных. Завтра Даня отдаст еще одного, и компания станет плотнее.
Его маленькое расследование зашло в тупик. Он искал в розовых зайцах символизм, надеясь понять мотив того, кто десять лет спустя начал снабжать его новыми. Заяц Сандры Ванны символизировал страх, что подобное может произойти с ее собственными внуками. Заяц безымянной цветочной девушки — приятное сочувствие с безопасного расстояния, не требующее личного участия. После разговора с отцом Стас выяснил, что его заяц был символом равнодушия, за которое испытываешь неловкость — но ничего не можешь с этим поделать.
Стас лег на пол и раскинул руки ладонями кверху. Потолок поприветствовал его знакомыми трещинами и потеками. Люстра с этого ракурса напоминала бесформенное многоглазое чудовище. Стас закрыл глаза, представляя, что персидские маки под ним оживают и сначала аккуратно, а потом все настойчивее тыкаются лепестками в кожу рук, пытаясь пробить ее. Это было бы прекрасно, если бы в его раскрытых ладонях жили цветы. Если бы он весь стал огромной цветочной клумбой!
«Я огромная цветочная клумба».
«Возможно. Людям нравятся цветы».
«Гораздо меньше, чем когда был человеком. И даже немного выделяю».
Удивительно. Стасу — цветочной клумбе, в отличие от Стаса-человека, было что сказать в свою защиту. И пока он, прячась в безопасной тьме по ту сторону век, придумывал другие веские аргументы от лица этой новой личности, слезы продолжали катиться из его глаз по совершенно банальной, земной и человеческой причине.
Папа совсем его не любил.
12
Мечты о Сорбонне
Пассажирский лифт в их подъезде меняли. Процесс был небыстрый, поэтому уже который день по всему дому разносился унылый шансон из притащенной мастерами магнитолы. Второй лифт, грузовой, держали на последнем этаже. Даня решил подниматься к себе на седьмой пешком. Не настолько это и высоко, особенно учитывая, что он и так старался сдерживаться и не подпрыгивать при ходьбе.
Наверное, он был счастлив. Даже Шприц и новое игрушечное послание для Стаса не смогли это из него вытравить. Он думал о Свете, десятки раз прокручивая в голове их разговор, переживая, не сказал ли чего лишнего, не испортил ли о себе впечатление. Он не был уверен, что нравится ей так же, как она нравится ему. Возможно, она видит в нем хорошего друга. Но если есть шанс, что хоть словом, хоть жестом Света выдаст, что он мог бы стать для нее чем-то большим, он будет начеку и заметит это.
