Решение ничего не афишировать не мешало Дане и Свете вместе сидеть на парах и проводить перемены. Они играли в Clash Royale на телефонах, занимали друг для друга очередь в буфете, вместе делали домашку в библиотеке. Через какое-то время до Дани донеслись отголоски бродивших по группе сплетен о том, как безжалостно Веснянко его френдзонит. Они не знали ничего о том, как меняется ее волшебно-зеленый взгляд, когда она его видит. Как переплетаются их пальцы под партой. Как доверительно прижимается к нему Светино бедро. Как, обнаружив, что в аудитории никого нет, они набрасываются друг на друга и целуются до головокружения, а потом, красные и со сбившимся дыханием, пытаются держать лицо перед Маринкой Кузнецовой и ее неразлучной Татьяной, которые обычно появлялись вторыми.
Так что притворно-сочувственные намеки на френдзону от однокурсников ничуть Даню не задевали. Как и любые обсуждения, касающиеся отношений между парнем и девушкой, они больше вредили девушке: Света была одной из самых сильных студенток, и многие в группе начали связывать ее отличные баллы с шарящим соседом по парте — зафрендзоненным Даней. Свету это злило, но она старалась делать вид, что все в порядке. Поэтому Даня сам предложил ей на контрольных садиться отдельно и даже одну прогулял. Через несколько недель у злых языков не осталось никаких аргументов.
Стоило отдать мамуле должное: это она натаскала его быть заботливым и чутким. Ее воспитание включало тысячу и один ритуал, которые Даня выполнял неукоснительно: открыть дверь, приготовить чай, подать шаль, подать руку, набрать ванну — и так далее. Возможно, поэтому его бережное отношение к Свете носило знакомый отпечаток. Но ничего плохого, на удивление, в этом не было. Дане нравилось заботиться, улавливать малейшие смены настроения Светы и реагировать на них — и он видел, что ей с ним хорошо и комфортно. Это делало его счастливым даже больше, чем тайные поцелуи в пустых аудиториях.
Стаса стало…
Через месяц стало ясно, что первую сессию Даня сдаст без проблем. Он узнал в деканате свои перспективы на получение места в общежитии. Лидия Аркадьевна, видимо, помня, что Даня общался с сыном ее подруги, занялась его вопросом лично. Она помогла написать заявление на имя ректора и выдала перечень необходимых документов. Хоть в блоке физмата пока что все было забито (даже освободившееся после Бычка место уже кому-то отдали), Даню обнадежили, сказав, что после каждой сессии в общежитии освобождаются целые комнаты.
В общем, если притвориться, что дома не происходило ничего ужасного, что у Стаса все действительно было в порядке, а следователь Самчик не появлялся раз в пару недель на факультете, провоцируя Данину паранойю, его жизнь заиграла новыми красками. А со Светой рядом в это притворство очень легко было поверить.
Она и правда все преображала.
И Даня изо всех сил старался делать то же для нее.
В воскресенье приехал мамулин брат, дядя Назар, с женой Ульяной и трехлетним Зиновием. Ульяна привела сына на своеобразном поводке — тот цеплялся на рюкзачок в виде лягушки и сдерживал порывы ребенка убежать. Похоже, в их семье это было реальной проблемой: едва переступив порог квартиры, Зиновий с визгом бросился в сторону гостиной и, если бы Ульяна не сократила поводок нажатием секретной кнопки, наверное, вынес бы ко всем чертям любимое мамулино витражное стекло.
И поделом бы, но кто Даню спрашивал?
— У нас очередной кризис, — неловко пробормотала Ульяна, за ремешок притягивая сопротивляющегося Зиновия к себе. — Теперь мы убегаем, как только видим возможность. Больше всего любим убегать на проезжую часть… Зиночка! Ну постой спокойно хоть минуту!
— Да, дети порой совершенно неконтролируемы, — понимающе кивнула мамуля, и про себя Даня мрачно заметил, что ей-то ни с какими детскими кризисами сталкиваться не приходилось. У Юли для мирского была Нина Викторовна. Имя своей няни Даня, к стыду, не помнил.
Мамуля, как всегда, принарядилась к семейному ужину. На ней были темно-синее вечернее платье и прозрачная шаль, поверх лица в салоне красоты ей нарисовали еще одно — чуть более утонченное, чуть более свирепое. Среди всех, кто собрался в прихожей, она была самой неуместной. И, наверное, единственной, кто так себя не чувствовал.
