Не хочешь завтра утром пройтись перед парами?
Ни одной причины, кроме Капюшонника и проклятых зайцев, для встречи этой не было. Не могло быть. Так что же, получается, Даня просто…
Забывшись от нахлынувшей радости, Стас бросился на кухню. Время обеда давно прошло, он не ел с самого утра и порядком проголодался. Да и матушке не помешало бы подкрепиться.
Она болела уже неделю. Договорилась о больничном на работе и обосновалась на диванчике перед телевизором. Он шумел сутками напролет — до Стаса постоянно доносились обрывки песен, новости и ругань сумасшедших гостей каких-то телешоу. Матушка в основном спала. Иногда вставала и пыталась делать что-то по дому, но ничего не доделывала. Прожженную забытым утюгом простынь Стас выкинул, брошенный посреди готовки суп доварил, белье, закисшее в стиральной машине, перестирал и развесил на балконе. Несколько раз матушка, как зомби, ломилась к Стасу, плакала и требовала, чтобы он «в глаза мне сказал, что мать тебе не нужна». Только на третий день своей странной болезни она переоделась в домашнее.
До последнего Стас был уверен, что так работает похмелье. Но как-то утром, доставая из ее сумки аккумулятор для разрядившегося телефона, он обнаружил там две крохотные бутылочки водки. Гостиная, где матушка болела, была довольно большая. И потайных мест для бутылок там было предостаточно.
Он выбрал неплохое, как казалось поначалу, время для проверочного рейда: матушка спала, телевизор монотонно шумел, маскируя сторонние звуки. В серванте Стас нашел четыре пустые бутылки из-под коньяка и одну — опустошенную на четверть. Две бутылки вина — за батареей. Кучу маленьких бутылочек с алкоголем из дьюти-фри — в ящике с документами. Три пузатые бутылки водки — в старом кресле с крошащейся обивкой. На этом поиски прервало матушкино пробуждение. Сразу поняв, что к чему, она бросилась на Стаса и попыталась отобрать найденное, но он успел выскочить из гостиной и запереться у себя, по пути потеряв только два крошки-ликера из дьюти-фри.
В дверь матушка колотила еще отчаяннее, чем обычно, но относительно недолго. Ушла к себе. Видимо, оставшиеся запасы были еще обширнее, чем тот небольшой бар, который Стасу удалось собрать за пятнадцать минут. Поэтому убиваться особо было нецелесообразно.
Только сейчас до Стаса начала доходить настоящая причина матушкиной болезни. Она не просто грустила под слезливые мелодрамы днями напролет. Она не просто отдыхала от домашних дел, которыми до недавних пор была одержима.
У его матушки
Он догадывался и раньше, конечно, но до последнего отказывался верить в то, что это настолько серьезно.
Матушка насильно заполняла собой его жизнь, сколько он себя помнил. Хрупкая, но настойчивая, заботливая, но упрямая. Она была той, кто принимал за Стаса все решения. Она была самой надежной тюрьмой — и самой чуткой сигнализацией, реагирующей на любые попытки выбраться. Она была домом и хаосом, опасностью и порядком, и несмотря ни на что она принимала его таким, какой он есть, — безвольным и бесполезным. Слабым.
Как принять то, что теперь слабая — она?
Стены тюрьмы дрожали, готовые рухнуть.
Привычные порядки исчезали на глазах, как атеисты в падающем самолете.
Стас тогда не знал, что ему делать. Действовал импульсивно. Вылил содержимое бутылок в окно. В панике прочитал статью о кодировании. Ничего из нее не понял.
Обратиться за помощью к родственникам? Бабушка с матушкой в ссоре с тех пор, как отец их бросил, — «такого мужа, дура, проворонила». Других родственников Стас не знал. Стащить матушкин телефон, посмотреть контакты? Ха. Как будто он и правда найдет где-то смелость говорить с незнакомыми людьми — о
Кто там еще остался? Тетя Лида сразу отпадала — как собутыльница. Отец? Вряд ли отец захочет отвлекаться от своей идеальной жизни и пачкать накачанные руки в их с матушкой горе.
— Ну чего ты на меня смотришь так? Я не алкоголичка, — сказала она, пережевывая сваренные Стасом пельмени. — Маме иногда надо расслабиться просто.
— Зачем тебе так много алкоголя? — спросил Стас, не решаясь притронуться к своему ужину.
— Для гостей, Стасик. — Матушка посмотрела на него как на дурачка. А он смотрел на ее отекшее лицо: сколько еще времени пройдет, прежде чем она станет как Григорыч? — Это для праздников всяких берегу. Что ты себе там придумываешь?
— Пожалуйста, не пей. Мне страшно видеть тебя в таком состоянии.
Зря он это сказал. Матушка швырнула вилку в пельмени с такой силой, что Стаса окатили масляные брызги.
— Ты что выдумываешь, я сказала?! — закричала она, стуча кулаком по столу. — Это я много пью? Страшно ему! Страшно — так что ж тут сидишь, раз я страшная такая, а? — Она замерла на секунду, а затем ее лицо скривилось, полились слезы. — У, вырастила неблагодарного-о-о…
