— Ты же видишь, Даня, — грустно улыбнулась Света, погладив один из его ожогов. — Мы с тобой просто созданы друг для друга.
Он сделал шаг к ней сквозь стену воды, заставляя инстинктивно отступить, прижаться лопатками к минималистичным итальянским цветам.
Их больше ничто не разделяло — ни дверь, ни стенка, ни недосказанности. Вода смыла остатки неловкости, и нарастающее в обоих нетерпение сдерживать вдруг стало невозможным. На этом сложности закончились.
Квартира звучала совсем по-иному. Ни плача Юльки за двумя слоями дверей, ни надоевших до невозможности «Шербурских зонтиков» за стеной мамулиной гостиной, ни виноватой, давящей тишины со стороны папиного кабинета. Казалось, всего этого никогда и не существовало.
Данина маленькая тюрьма, где он вынужденно коротал дни до совершеннолетия, превратилась в оазис. В незаслуженный рай, где всем, что Даня слышал, были мерные вдохи и выдохи Светы, собственное сердцебиение и кажущаяся далекой-далекой морось, бросающаяся в окно.
Кровать была слишком тесной для двоих, поэтому, чтобы уместиться, Свете пришлось закинуть одну ногу Дане на бедра. Единственную подушку они разделили по справедливости. Света спала в его старой футболке с Микки-Маусом, которую дядя Назар сто лет назад привез из токийского Диснейленда, и домашних шортах. Ее щека прижималась к его плечу, подсыхающие волосы возвращали привычную рыжесть, греясь на его шее.
Даня не спал. Наблюдал, как двигались по комнате тени, как гасло за окном солнце и мир становился серым, как серость углублялась, становясь той самой темнотой, в которую страшно ступать в одиночестве. Но он больше не был один. Его рука лежала на Светиной голени, гладкой за исключением небольшой колкой полосочки, пропущенной бритвой. Впервые за долгое время Даня чувствовал себя там, где должен быть.
Хотелось остаться здесь как можно дольше, но тут Светина нога дернулась под его ладонью. Света заворочалась и подняла голову.
— Я голодная, — прошептала она. — Почему здесь так темно?
— Уже ночь, — таким же шепотом ответил Даня. — Идем на кухню.
Чайник был еле теплым, и Даня снова щелкнул кнопкой. Кухню наполнило приятное шипение. Света с ногами забралась на стул. Она еще не вполне проснулась — то и дело зевала и терла глаза, периодически робко спрашивая, нужна ли Дане помощь с готовкой.
— Все в порядке, — сказал он с улыбкой, сталкивая с кончика ножа на сковороду квадратик сливочного масла. — Я все сделаю.
— Я и не думала, что ты умеешь готовить.
— Это же просто гренки.
— Мне кажется, это будут самые лучшие гренки в моей жизни, — выдохнула Света, и Даня в который раз за этот день усомнился в реальности происходящего. Но вместо того чтобы щипать себя, он подошел к Свете и поцеловал ее. Они немного увлеклись, и масло подгорело, поэтому Даня помыл сковороду (под хихиканье подлой Светы) и начал заново.
Гренки получились и правда отличные — с сыром, докторской колбасой и единственным непожухшим помидором из трех обнаружившихся в холодильнике. Света съела свою порцию за минуту, обняла ладонями сувенирную чашку из «Старбакса» (конечно же, парижского) и принялась смотреть, как Даня справляется со своими гренками.
— Что? У меня все лицо в крошках?
— И это тоже, — прищурилась Света. — Но я думаю о другом.
— О чем же? — Даня попытался незаметно смахнуть с щек невидимые крошки, но, наверное, только приумножил их.
Света задумчиво покрутила чашку, словно пытаясь решить, повернуть ее к себе ручкой или Эйфелевой башней.
— О том, что… — У Светы вырвался смешок. — Я же сразу в тебя влюбилась. Вот как увидела на первой лекции по теормеху, так и влюбилась, представляешь? Ты тогда сидел в капюшоне и рассматривал надписи на парте — так, как будто всего остального мира не существует. Ты меня тогда даже не заметил.
Это была неправда. Недоеденная гренка полетела обратно в тарелку.
— Я тебя заметил, Света, — возразил Даня. — Сразу. И только чтобы не пялиться на тебя, я уставился в эти надписи. А вовсе не потому, что мне интересно было почитать, кто у нас на факультете мудак.
Несколько секунд на кухне шумела только крепнущая морось.
— Я тоже в тебя влюбился. С первого взгляда.
— Я так рада это слышать. — Глаза Светы блеснули слезами, но она их удержала. — А гренки и правда лучшие в моей жизни.
Они просидели на кухне до половины первого, разговаривая, в принципе, обо всем, о чем говорили обычно. Но теперь в общении чувствовалась какая-то новая, дополнительная глубина — молчаливая готовность говорить о том, на чем между ними не принято было заострять внимание раньше. Вскипятив воду для чая уже в третий раз, Даня вспомнил кое-что, насторожившее его сегодня днем, и спросил:
— Почему ты не скучаешь по дому?
Вздохнув, Света бросила расчесывать пальцами спутавшиеся пряди. Данины худшие подозрения начали сбываться.
— А по чему мне там скучать? По бабушке-тиранше, лупившей меня за оценки ниже одиннадцати?******* Или по дяде-алкашу, приводившему свое треш-шапито друзей к нам домой?
— Я не думал, что все было так плохо.
