Дилемма выжившего полностью

— Потому что я научилась делать вид, что все хорошо. Меня как-то соседка спросила, что у нас происходит. — Света невесело усмехнулась. — Ты бы видел, как я обстоятельно ей объясняла, что ночные вопли из нашей квартиры — это сломавшийся регулятор громкости на телеке. Сама в это прям поверила. Почему-то в детстве казалось, что самое худшее будет, если кто-то узнает, что происходит у меня дома.

— Но самым худшим было то, что это происходило.

— Да.

Она опустила взгляд. Ладони Светы скользнули Дане в руки, и он их легонько сжал — чтоб она чувствовала себя защищенной, но не схваченной.

— А дальше было только хуже. Потому что дядины друзья, вечно шнырявшие у нас по дому, начали видеть во мне не просто «мелкую». Однажды один из этих мразей облапал меня. Он сказал мне, что я «вкусненькая». Я вообще ничего не поняла. Мне было двенадцать. Я побежала к бабушке сразу и рассказала обо всем. И, — улыбка Светы почему-то стала еще шире, — получила тряпкой по лицу. «А чего ты там шляешься? Чего ты там шляешься, вертихвостка?» Я попробовала объяснить ей, что просто хотела взять воды, но получила тряпкой еще раз. И поняла, что бабушка мне никак не поможет. Примерно тогда же началось все это.

Света перевернула руки, демонстрируя шрамы выше запястья.

— Я всегда думала, что резать себя — это очень тупо. Но… знаешь, в момент, когда причиняешь себе боль, тебе кажется, что все… так и должно быть. Вот… так надо. Так правильно. Как будто эта вспышка в один момент выравнивает все шероховатости твоей жизни. Исправляет ошибку. Ставит недостающий кусочек пазла на место. Конечно, эффект недолгий. Но не подсесть сложно.

Она погладила Данины шрамы, спрятанные под свитером.

— Ты сам понимаешь.

Он кивнул.

— Это все эндорфин. Когда человек испытывает боль, выделяется эндорфин, чтобы помочь ее пережить. Поэтому так легко стать зависимым от самоповреждений.

— Взял и разрушил магию, — с шутливым укором сказала Света.

— А что случилось с твоими родителями?

— Папа бросил нас с мамой, когда мне было два. Вроде бы он сейчас в США. И вроде бы, о ирония, усыновил ребенка своей новой жены. Мы никогда не общались.

— Урод.

— Честно говоря, я никогда и не чувствовала, что мне его не хватает. У нас с мамой все было хорошо. Но когда я была в первом классе, она умерла. Так получилось, что кроме провинциальной бабушки, живущей со своим непутевым сынком-алкашом, забрать меня было некому. Мне нравится думать, что в детдоме было бы хуже… Блин, там уже вода остыла, наверное.

Даня встал и еще раз щелкнул кнопкой чайника. Вода внутри заурчала.

— А так, — продолжала Света, — я приспособилась. Бабушка после того случая не упускала возможности напомнить, что я вертихвостка, и я пыталась заслужить ее любовь тем, что выучила физику лучше всех ее учеников. Но этого, как ты мог догадаться, никогда не было достаточно. Поэтому я искала защиты у других людей. В десятом классе я начала встречаться… ну как — встречаться, скорее, просто спать с этим парнем, Борисом. — Света обняла колени. — Сын местного депутата. Он был туповатый, конечно, и раздражал своими понтами просто безмерно. В этот период я царапала руку очень часто. Но в целом меня все устраивало. Потому что пока все знали, что я с Борюсиком, меня никто не трогал. После школы он уехал учиться в Лондон, так что расстались мы безболезненно.

— Ясно, — только и сказал Даня. Он забрал у Светы пустую чашку и залил кипятком пакетик «брызг шампанского». И только после этого сумел выдавить слова сожаления о том, что Свете пришлось через столько пройти. Она кивнула и склонилась над чашкой, вдыхая неправдоподобно-фруктовый пар.

— А ты, Даня? — спросила она, подняв голову. — Ты никогда не рассказывал о своей семье.

— Я рассказывал о сестре, — возразил Даня, заливая свой чайный пакетик. Вода в чайнике тяжело качнулась. Несколько капель кипятка попали ему на запястье.

— Но не о родителях. — Света не могла не заметить его паники. Она прикусила блестящий ноготь на мизинце. — Конечно, можешь не говорить, если не хочешь. Но это было бы честно. Я хочу знать твою историю. И я хочу знать, откуда… из-за чего у тебя эти шрамы.

— Хорошо, — сказал Даня, беря чашку. — Хорошо.

Как же об этом говорить? Как это делает Света? Возможно, она уже говорила об этом раньше — например, со своей соседкой по комнате, они вроде хорошо ладят. Возможно, она много говорила об этом сама с собой — и поэтому ее тяжелые слова дались ей так обманчиво легко.

Ну давай, Даня. Попытайся. Абстрагируйся от эмоций. Расскажи как есть.

А как есть?