Так или иначе, слова не становились поперек горла, голос не затухал предательски, как обычно.
— Юля попыталась наглотаться твоих снотворных.
Повисла пауза. Папа попытался что-то сказать, но его никто не слышал.
— Я тебе не верю, — спокойно заявила мамуля. — Где она?
Даня кивнул на дверь за своей спиной.
— Спит. Но хрена с два я тебя к ней пущу.
— Да как ты смеешь… — Она принялась надвигаться на него, игнорируя робкие попытки папы взять ее под локоть, а ситуацию — в свои руки.
Даня не мог позволить ей приблизиться. Взял чугунную подставку для зонтов и швырнул ее в витражную дверь: прости, Юля, но мне нужно потянуть время. Разноцветные осколки с диким звоном засыпали коридор, и мамуля, взвизгнув, отшатнулась. Папа громко чертыхнулся. Даня выпрямился.
— Если бы тебе не было плевать на свою дочь, ты бы видела, в какое состояние ее загнала. И заметила, что покупать твои сраные таблетки приходится чаще, чем раньше.
— Ты спас ее? — спросил папа. Наверное, впервые в жизни он звучал так, будто ему было не все равно. Но все равно было уже Дане.
— Я мог не успеть.
Мамулино лицо побагровело, почти сливаясь с оттенком губ.
— Это все твоя вина! — взвизгнула она, с каждой секундой все менее устрашающая. — Наркоман чертов. Стекло разбил, уродец. И сестру надоумил, не сомневаюсь…
— Вы водили ее к врачу, когда стало известно о головных болях?
Вина в папином взгляде была красноречивее слов: может, он и попытался поднять эту тему, но мамуля подняла его на смех. Какие головные боли в одиннадцать лет? Да притворяется, лентяйка.
— Вы хоть раз спрашивали Юлю, хочет ли она переходить на домашнее обучение? — продолжал Даня. — У нее еще остались хоть какие-то друзья?
— Заткнись, тварь!
О, как же сильно ей хотелось сейчас оказаться рядом с ним, схватить за волосы, приложить о стену — и заставить жрать осколки ее драгоценного стекла, блестевшие на полу. Но эти же самые осколки сдерживали ее. Не шагать же по ним в новеньких лабутенах. Поэтому из всего арсенала оружия у мамули оставались только слова.
— Ты тут никто, слышишь? Овца ты паршивая. Позорище. Выродок. Сейчас же выметайся из моего дома!
— Риточка, успокойся. — Папа примирительно коснулся ее плеча, но мамуля резко отдернула его.
— Звони в полицию. Немедленно. И этому своему генералу, чьему сыну ты помог поступить. — Быстрый, полный ненависти взгляд на Даню. — Я сгною тебя, скотина. Ты у меня дерьмо жрать будешь. — И снова на папу: — Ну же!
— И в опеку позвони заодно. — Даня сжал челюсти. — Пусть увидят, как любящие родители довели ребенка до попытки самоубийства.
Папа растерянно посмотрел на Даню, сильно побледневшего, но не сдвинувшегося с места. Рука, полезшая во внутренний карман пальто за телефоном, замерла. Сознательное или нет, это было папино сопротивление мамулиной воле. Первое на памяти Дани.
— Чего ты ждешь? — яростно обернулась мамуля, не понимая, что спровоцировало заминку. — Звони. Звони немедленно!.. Дай сюда!
Она вырвала у папы из рук его смартфон, но позвонить никуда не успела — заиграла упрощенная мелодия французского вальса, служившая дверным звонком. Позабыв о Дане, родители посмотрели в черно-белый экранчик домофона на неожиданных гостей.
— Это Назар с Ульянкой. — Мамулин голос прозвучал беспомощно. — Что им тут надо в такое время?..
Юлю Ульяна уложила спать в комнате на втором этаже и, подогрев для Дани ужин, побежала отгонять от двери гиперактивного Зиночку. Дане кусок в горло не лез. Даже от чая, заваренного Назаром в качестве альтернативы, чуток подташнивало.
Только оказавшись с сестрой в безопасности и покое двухуровневого жилища дяди, Даня понял, что он сегодня сделал. И какие последствия у этого всего будут. По крупицам крепнущее осознание приводило его в ужас, и организм откликался на это, то пуская в пляс сердце, то стискивая желудок. Оставаться с собой наедине не хотелось, поэтому Даня вылез из-за стола и присоединился к дяде Назару, курящему на балконе.
— Ну если чай не идет, — дядя Назар взъерошил редеющие волосы на макушке и прищурился в многослойную тьму, горящую редкими окнами и фонарями, — тогда, может, виски?
— Нет, спасибо. — Даня нашел в себе силы улыбнуться, облокачиваясь на перила слева от дяди. — Спасибо, что приехали так быстро.
— Да не за что, парень. Ты молодец, что позвонил. Как представлю только,
Дядя Назар скривился, и швырнул бычок вниз, и, как только искорка исчезла в темноте, хлопнул себя по лбу.
— Черт! Дурная привычка. Не говори Ульяне, ладно? — Он сделал виноватое лицо. — Она тут для этого дела пепельницу поставила, а я никак не перестроюсь.
— Не скажу, — пообещал Даня. Еще несколько минут они стояли молча. Ощущение теплой кухни за спиной придавало обоим сил, позволяло отчасти примириться с углубляющимся холодом. Расходиться было рано.
