-- Чаю, Оксана. Живо! -- повелительно сказал Павел, перебивая сестру.-- Тащи все, что есть. Да просуши вот это. Барыня в воду уронила.
-- Слушаю.
Через минуту Марго сидела за чайным столом на крылечке.
-- Кушай, Маргоша. Пей чай, кофе. Может, шоколад сварить? Будь, как дома. Я сию минуту. Приведу лишь себя в цензурный вид. А то родная мать и та говорит: небритый, нечесаный, на хулигана похож.
-- Иди, иди, Павлик. Не стесняйся.
Маргарита Алексеевна с аппетитом закусывала, пила чай из стакана Павла в серебряной подставке. Оксана суетилась возле стола, вынося из дома новые и новые закуски. Она раскраснелась от волненья. Расставляла на столе, что надо и чего не нужно было доставать. Сливки, ром, масло, сыр швейцарский и простой, холодную телятину, еще разные закуски на хрустальных и фарфоровых тарелочках под стеклянными колпаками. А также горчицу, соль, водку, винные бутылки... Прислуживала усердно, немного робко, сконфуженно.
-- Сливочек, Маргарита Алексеевна? Кипяченые... а вот -- сырые. Может, простокваши подать?
-- Ммм...-- мычит с полным ртом Марго и, проглотив ветчину, добавляет: -- Не надо. Я не охотница до нее. А я вам кое-что в подарочек привезла, Оксана. Платье. Хорошенькое, сицильеновое. Самое модное. И комнатные туфли из Ялты.
-- Спасибо, ба... Маргарита Алексеевна. Всегда вы меня вспомните. Какие добрые, как Павел Алексеевич.
-- Ужасно добрые. Оба в равной степени. Ну, что, Оксана? Как дела?
-- Да ничего,-- грустно опускает глаза Оксана.
-- Павел Алексеевич опять потолстел. Нехорошо это.
-- От квасу, верно, Маргарита Алексеевна. Пьют, пьют, нельзя удержать. Грушевый все... Ведрами берем из экономии.
-- А по ночам спит?
-- Мало спят. Как раньше.
-- А-а?
Марго делает над своей левой рукой колющий жест, отлично изображающий впрыскиванье из шприца. Оксана печально и утвердительно кивает головой.
-- Нехорошо,-- повторяет Маргарита Алексеевна. Она задумчиво глядит на пушистые верхушки белых акаций, обступивших дом и крылечко.
Оксана вздыхает.
Задумчивость уже сбежала с лица Марго. Она коварно улыбается и ставит внезапный вопрос:
-- А как у вас насчет маленького? А? Все нету?
Мучительно, до слез багровеет Оксана. Еле в силах
она отрицательно качнуть головой.
-- И не ожидаете? -- прежним эпически спокойным тоном допытывается Марго, пережевывая пирожок с вкусной начинкой.-- Тоже нехорошо. Для вас, Оксана. Тогда бы все иначе было.
-- Не дает бог, Маргарита Алексеевна.
-- Гм... Ну, бог тут ни при чем, кажется.
-- Дядя их все женить хотят,-- произносит Оксана, будто жалуясь.-- Как приедут с креслом, так сейчас женить да женить тебя надо. Других и речей не слышно.
Марго мгновенно вспоминает рассказ матери со слов Жюстины,-- как Оксана говорит, маскируя тревогу: куда ему жениться, такому толстому? Марго хочет утешить Оксану, сказать приятное, доставить радость. Она, оставляя смысл, меняет форму Оксанинои надежды. И замечает с непринужденностью, делающей большую честь ее сценическим способностям:
-- Куда уж... Где уж его женить, толстяка этакого! Оксана пунцовеет, расцветает, хочет что-то ответить, но приодевшийся Павел Алексеевич кричит из сеней:
-- Оксана. Простокваши!
-- Сейчас, барин.
Когда она убегает в ледник, Павел говорит:
-- Жулик ты, Маргарита. Тебе бы королевой быть. Обожали бы тебя подданные.
-- Что так?
-- Как ты ко всякому сердцу подобраться умеешь. И память у тебя -- королевская. Когда это было, что она про меня Жюстине сказала? А ты помнишь. Умеешь обласкать. А вот я не умею. Не выходит у меня. Но ты -- жулик.
-- Нимало не жулик. У меня симпатия к Оксане. Жалко ее, дурочку. На что она жизнь свою кладет? Не стоишь ты, толстый, этого.
Появилась простокваша.
-- Ну, рассказывай, Павля, что у вас? -- заговорила Марго.-- Что лорд Арсений?
-- По-старому.
-- Тот же режим? То же затворничество? И сам лорд по-прежнему не говорит, а речет?
-- Все без перемен.
-- Маньяк он, Арсений. Раб своих маний. А она... Ксенаша ваша, превознесенная, хваленая?
-- И она все такая же...
-- Индюшка?
-- Что?
-- Понятно, индюшка. Индюшка, индюшка, и не возражай мне, не говори. Ни слова. Как же не индюшка? Так обезличиться? До такой степени подчиниться? Мягкотелость жирной индейки. Ничего больше.
Загремел гром.
-- Дождь? -- изумился Павел немного натянуто.-- Вот те на. И некстати: у Арсения сено в покосах. Какая роса была с утра. Говорят, большая роса -- не будет дождика. А дождь настоящий.
Марго выглянула с крылечка в ту сторону, откуда подходила нежданная туча. Дождь сыпался густой, серый, бесшумный. Мягко ударялись капли дождя о мягкие листья акаций.
-- Нет, этот дождик пройдет сейчас,-- уверенно сказала Марго.-- Он недолгий. Набежной. И туча -- тоже. Тут есть она, тут не стало. Помнишь, как меня покойная бабушка называла: набежная Маргошка? Смотри, Павел, как красиво. Там, на грядке. Как алмазы,-- на листьях настурций. Вода накопится и бух от тяжести. А лист остался сухой, жирный. А вон мелкие капельки... как прыгающий бисер. Будто шарики ртути выскочили из термометра.
-- Малышом я любил слизывать такие капли на капустных листах. Там они крупнее.
