Дамы размещались поудобней у длинного стола, на пригорке, в тени деревьев. Дядя -- весь в белом, с красной бутоньеркой на груди -- занял место в центре стола. Рядом с ним -- Агриппина Аркадьевна. Она была в ударе сегодня. Ни в лодке, ни на лугу не стихали мелодические переливы ее искусственно звонкого голоска. Шутила, как резвая девочка. И платье было на ней юное, девическое. Полукороткое, беловато-голубое из японского прозрачного шелка с вышитыми букетиками выпукло-синих васильков. Они с дядей и любезничали, и пикировались друг с другом. Зато солидничала Марго -- в солидном платье из суровой парусины. Ей не хотелось выделяться своим мальчишеством среди молчаливо скромных невесток. Ксения Викторовна старалась поговорить с каждым ровно столько, сколько требовало приличие. Видимо, была поглощена своими какими-то думами. А Лариса молчала без церемоний, не обращая ни на кого внимания, уставившись в пространство задумчивым невидящим взором. Недаром была захолустной поповной, она не думала о приличиях. Высокая, худощавая, плоская и бледная, гладко причесанная, небрежно одетая, она имела не то нигилистическую, не то разгильдяйскую внешность. Казалось, для нее решительно безразлично, как на нее посмотрят, что будут думать о ней в том родственно-чуждом обществе, куда она случайно попала. Это равнодушие ей особенно ставили в вину почти все Неповоевы. Из-за него, главным образом, к ней не хотели привыкнуть.
Дядя говорил Агриппине Аркадьевне:
-- В том-то и состоит секрет моложавости английской королевы Александры...
В это время за его спиной раздался громоподобный голос Вадима:
-- Моложавость не есть молодость, дядюшка! Моложавость -- это уже хв'альсификация... Хо-хо-хо...
Мужчины подходили к столу позади Вадима. Голиаф по сложению, мускулистый силач, ширококостный, плотный блондин с красивым, типично русским лицом и чудесными зубами,-- Вадим не смеялся, а гремел, не ходил, а тяжко попирал землю.
-- Хв'альсификация, дядюшка и мамаша. Хо-хо-хо... Агриппина Аркадьевна зажала уши.
-- Вадим, ради бога... Не труби. Я оглохну.
-- Виноват, маменька. Не буду. Никак не могу обуздать свои голосовые средства.
-- Лучше бы упражнял их в Думе,-- шутливо сказал Павел, подходя разом с Арсением.
-- В Думе? В Думе говорить, братья мои, не хот'ца мне что-то. Не могу изнасиловать себя. Да не всем же говорить. Надо кому-нибудь и слушать, братья мои? Я двенадцать тысяч и семь раз имел возможность заговорить. И все...
-- Не решался? -- подсказал Павел.
-- Нет, братья мои. Не не решался, а не хотел. Не находил нужным. А будь воля моя, двенадцать тысяч и семь раз имел возможность.
Повторять "двенадцать тысяч и семь раз" было привычкой Вадима Алексеевича. Так и звали его многие из знакомых: двенадцать тысяч и семь раз.
Расселись вокруг стола с яствами.
Дети с гувернерами и русским учителем в конце стола, немного поодаль. Братья -- трое в ряд, визави с дамами. Повар и поварята уже суетились за кустами вокруг передвижной плиты, раскаленно шипящей. Лакеи подавали чай, шоколад, кофе и одновременно холодный завтрак.
Арсений Алексеевич сказал Павлу, продолжая недоговоренное раньше.
-- Так и не добился ничего. Сколько ни ходил возле него. Никакого личного впечатления и из этой сессии.
-- Чудаки вы, братья мои,-- спокойно возразил Вадим.-- Да что я буду рассказывать? Ведь все в газетах было?.. Дума как Дума. А о моем личном впечатлении... оно то же, что и в прошедшем году. Нудно, братья мои. Толчение воды в ступке. Что она, Дума, сделать может? При существующих беспорядках? Оглянитесь на наш город. Беззаконие на беззаконии, взятка на взятке. Из главенствующих лиц, кажется, один ты ничего не берешь, Арсений. Законы -- сами по себе, жизнь -- сама по себе. К чему тут Дума? Да еще такая, как она есть? У нас полицмейстер приедет к N. "Я
-- Ты, верно, сидишь в Думе, а сам все о своей пасеке мечтаешь? -- спросила Марго через стол, улыбаясь.
