В последнее время ему снились ужасные сны, и он пытался их отгонять, тратя на это чересчур много энергии, которой оставалось у старика совсем ничего.
– Господин Де-Блу? – его голос слегка дрогнул, что Уинкорн, конечно, сразу же уловил в интонации дворецкого, пребывающего в последнее время в чуть отстраненном состоянии, что так не свойственно его привычной непоколебимости. Дворецкий как бы тоже это заметил, перевел глаза, собрался с мыслями и продолжил: – Я хочу оставить дом ненадолго. Мне нужно прогуляться.
– Нет проблем, Арлен, – ответил Уинкорн, пристально вглядываясь в мокрый лоб старика. Чуть отстраненное состояние это мягко сказано; дворецкий вел себя совсем иначе, но Уинкорн пока не вмешивался, давал возможность всему разрешиться самому. Для него такая загадка была детским примером, только уж очень ему не хотелось узнавать ответ. – Тебе нездоровится?
Бронхэн словно бы приподнял левую бровь, чему-то изумившись, а затем опустил, подведя в одной мысли итог, что больше скрываться ему не получится и именно он станет тем, кто нарушит столь долгий срок служения своей семьи Де-Блу, хотя он мечтал стать последним, мечтал, чтобы его дочь стала членом Высоких Семей. Ему, быть может, эта мысль пришла бы с горечью, но разум его был отвлечен совсем иным. Больше всего в тот момент старого дворецкого тревожил голос, который он слышал во сне.
– Дни стали слишком тяжелые для меня, – помедлив, добавил: – Не помню такой высокой температуры.
Уинкорн кивнул. Знал не понаслышке, что лето в Аделии проходит с вполне привычными градусами, даже, может, чуть ниже, чем раньше, но говорить об этом не стал. Ему стало немного тревожно за преданного человека, потому что и сам он, и Ульяна понимали, что старик скоро покинет пост. Проблема была не в погоде.
Мудрец Де-Блу отправился в совет, а сопровождал его взгляд слипавшихся старческих ресниц.
Арлену Бронхэну было почти что шестьдесят лет, как Уинкорну, но он не привык вставать в самые ранние часы, в какие пробуждался в последнее время. Делал он это для одной цели: только чтобы кошмары закончились. Все было даже выносимо, входило в какие-то рамки, пока голос из снов не стал чересчур реальным.
Ранний подъем ему не помогал.
Он чувствовал, что сознание его перестраивается, дает слабину эмоциям, пробудившимся глубоко под коркой – Арлен Бронхэн считал, что сходит с ума из-за того, что видит и слышит.
