Стены ослепляли блеском, узоры кружились и пытались «дотянуться» до него, а он не переставал слышать властвующий голос. Вместе с тем и казалось ему, что во дворце, нагретым солнцем, стало жарче, хотя воздух здесь охлаждался. И вот почудилось ему, что за пределами станет легче или, как минимум, страшные мысли, умоляющие или иногда приказывающие совершить предложенное ввиду его возможностей, пропадут.
Он видел, как проходящие люди смотрят на него, как дети отходят подальше, чего-то разглядывая в нём; он слышал, как его пару раз спросили: «Сэр Бронхэн, вам нехорошо?». Он не вспомнил потом, кто задавал эти вопросы, хотя таких было немного, как смог уйти так далеко, как прошел выученные улицы и природу, хотя голова разрывалась с каждым шагом, отдалявшим старика от дворца. Он отвечал им, местным
(…ты чужак ты здесь чужак ты объект презрения старик…)
(Я их знаю! Я их всех знаю…)
что-то невнятное и продолжал идти, не зная куда, только бы не свернуть назад как-то случайно или по воле…
(голоса?)
Естественно, ему было нехорошо. Кому бы стало хорошо от этого ужасного голоса, что преследовал его неделями? Что показывал ему эти картины, оживающие перед глазами? От этих указаний, которые он приказывал сделать… Конечно, Арлену было нехорошо и уже довольно давно, но кого это заботит? Он всего лишь дворецкий, всего лишь слуга, он здесь чужак, он ненавидим, он…
Что-то переменилось, и ему вдруг стало намного лучше. Солнце уже не отравляло, воздух не был таким густым, а его не тошнило. Но вместе с тем он будто что-то потерял внутри себя, какая-то нить натянулась, но отказалась рваться, и теперь мир стал неестественным.
Все голоса заглохли, птицы замолкли, брызги фонтана стали беззвучны. Его оглушило. Он стоял в самом центре и на двух концах. Он должен был что-то увидеть. Один из своих худших кошмаров. И он увидел.
Он застыл на месте. Руки опустились в бессилии. Глаза поднялись куда-то вверх, за глазницы, и, казалось, хотели провернуться на сто восемьдесят градусов.
На него обратило внимание несколько людей, проходивших мимо, но дворецкий не дал им ничего сказать. Он упал на колени, а затем, когда глаза его вновь смотрели прямо, но опять никуда, завопил во всё горло самым жалким своим голосом, словно та самая главная нить наконец лопнула.
