– Так же опасна для тебя, как и для нас. Ты обязан нас найти. Если мы двинемся дальше, для тебя будут оставлены соответствующие указания. И не теряй времени. Мы не желаем торчать чорт знает где, дожидаясь тебя, и не желаем сидеть в Сеннэ дольше, чем нужно. Ясно?
– Да, саиб, – нерешительно ответил Аладин, косясь на Мак-Грегора; тот чуть заметно пожал плечами.
– Так мы на тебя надеемся, – заключил Эссекс. – Смотри, не подведи.
Они снабдили Аладина провизией, но он предупредил, что ему придется нанять кого-нибудь караулить машину, пока его не будет. Эссекс дал ему денег и сказал, что об этом он уж caм должен позаботиться. Потом привели лошадей, и Мак-Грегор, поторговавшись еще немного, заплатил за них и навьючил на туркменскую лошадь всю поклажу, закатанную в палатку. Их личные пожитки он увязал в одеяла и прикрепил к седлам. Закончив сборы, они сели за завтрак, приготовленный Аладином. Непрерывные вопли участников тазии усиливались и приближались с каждой минутой, и это начинало действовать им на нервы. Аладин подошел к щели в заборе караван-сарая и, стараясь перекричать оглушительный шум, объявил, что вся процессия идет по деревне и сейчас проследует мимо.
– А нельзя ли нам посмотреть на нее? – спросила Кэтрин, ставя на стол свою кружку с чаем.
– Только не на улице, – сказал Мак-Грегор. Он огляделся по сторонам, перевел взгляд вверх, на плоскую крышу караван-сарая. Несколько женщин уже стояли там, громко крича и махая руками. – Можно посмотреть с крыши, если хотите.
Они оставили Аладина сторожить лошадей, а сами влезли на крышу по наружной лестнице. Женщины, стоявшие там, высоко поднимали детей, чтобы и те могли полюбоваться процессией. Они даже не посмотрели на иностранцев и только закрылись длинными черными чадрами. Мак-Грегор увидел перед собой весь Хаджиабад – куполообразные глиняные крыши, тусклосерые в таком же тусклом свете дня, между ними дорожки и кривые улочки, ведущие от мечети к площади.
На эту площадь под дробь маленьких барабанов со всех сторон сбегались дети, крича, хлопая в ладоши и подпрыгивая. За ними, возглавляя процессию, шел водовоз, пригоршнями плескавший воду на воображаемую пыль. Настоящая пыль столбом поднималась за ним из-под ног кричащих, беснующихся людей. Водовоза окружали юноши, бившие себя голове и груди с воплями: «Ийа Хуссейн! Если бы эта вода могла освежить нашего Хуссейна! Ийа Хуссейн! Ийа Али! Хуссейн! Хуссан!»
Дальше ехали солдаты верхом, а за ними следом с плачем и воплями шли мужчины, женщины, дети. Им вторила толпа зрителей, которые тоже плакали, кричали и били себя в грудь.
Мак-Грегор тщетно пытался разъяснить смысл этой хаотической процессии Эссексу и Кэтрин, которые не видели в ней ничего, кроме толпы беснующихся людей, страшных и занимательных в своем диком неистовстве. Поэтому он ограничился тем, что показывал самые приметные фигуры тазии: старого однорукого бородача, изображавшего архангела Гавриила; закутанных в покрывала пророков, святых и ангелов; группы плачущих мужчин, женщин и детей, представляющих братьев и семьи мучеников, и убийцу Шамра, которого играл накурившийся опиума солдат; его все били и проклинали.
Затем появился главный герой – Хуссейн. Это был сам сеид в зеленой чалме, зеленой мантии и с ржавым мечом, высоко поднятым над головой. Его приветствовали стонами, славословиями и скорбными воплями. Барабаны забили громче, а сеид, потрясая мечом, стал что-то выкрикивать во всю силу своих легких. На каждый выкрик шестеро полуголых мужчин, шедших за ним, отвечали воплем: «Горе, горе! Хуссейн! Хуссан!», ударяя себя толстыми цепями по голой спине. Позади этих шестерых шли еще четверо в грязных, рваных саванах; кровь ручьем текла у них из ран на голове, плечах, шее, которые они наносили себе кинжалами и мечами. Толпа восхваляла их за то, что они проливают свою кровь в честь мучеников, и оплакивала Хуссейна и Али, но все это служило к вящей славе самого сеида, который изображал героя-мученика. Когда самоистязатели падали без чувств от усталости и потери крови, к нему неслись исступленные крики жалости и скорби.
– Какой ужас! – Кэтрин отвернулась, стряхивая с себя гипноз кровавого зрелища. – Зачем они это делают? Они хотят убить себя? Чем их опоили? Ужас!
– Не поверишь, что это люди, – брезгливо морщась заметил Эссекс. – Какой в этом смысл? Почему они беснуются?
