Разлили водку по стаканчикам, выпили за здоровье каждого из присутствующих, выпили за англичан, за русских, за валлийцев и за шотландцев. Кэтрин всячески старалась столкнуть в беседе Карадока с Мак-Грегором, но Карадок на столкновение не шел, а Мак-Грегор был молчалив и удручающе беззлобен. Кэтрин чувствовала себя обманутой. Почему Карадок не взял в оборот Мак-Грегора так, как он каждого брал в оборот, включая и ее самое? Может быть, он увидел в молодом шотландце какие-то душевные качества, близкие к тем, которые он видел в своей жене? Сначала Кэтрин не хотела допускать такой мысли, однако, наблюдая за Мак-Грегором, она решила, что он должен производить впечатление человека без предвзятых мнений и не склонного осуждать ближних. И, вероятно, он понравился Карадоку, хоть они и двух слов не сказали друг с другом. Может быть, тут сыграло роль и то, что Марии, видимо, было легко с ним.
Так или иначе, Кэтрин была недовольна: ей больше нравилось, когда человек, не задумываясь, выходил померяться силой с противником – вот как Эссекс. Эссекс извлекал удовольствие из этого посещения, а Мак-Грегор принимал его как факт, и только. Приходилось выбирать между светской непринужденностью Эссекса и естественной простотой Мак-Грегора. В своем раздражении против Мак-Грегора Кэтрин выбрала Эссекса и отдала ему все свое внимание. Но Эссекс был занят тем, что изощрялся в комплиментах миссис Карадок по поводу блестящего знания ею английского языка. Чрезвычайно довольный собой, он считал, что вечер удался на славу. Тут, однако, Карадок сердито захрапел в своей качалке, и это послужило своевременным сигналом к окончанию визита.
Они вышли потихоньку, чтобы не разбудить уснувшего старика. Мария, захватив свечу, проводила их вниз по лестнице; на прощание она всем пожелала доброй ночи, старательно выговаривая английские слова, а с Кэтрин расцеловалась.
Шагая по темным улицам, Мак-Грегор продолжал думать о Карадоке. Клоун напомнил ему профессора Эдвина Хилза, самого старого и самого уважаемого палеонтолога Англии. Его репутация крупнейшего ученого и его восемьдесят с лишним лет позволили ему утвердить за собою право говорить все, что вздумается, как по вопросам, связанным с его наукой, так и по всем другим. Когда профессор Хилз говорил, вы должны были слушать и молчать; но это требование никогда не казалось Мак-Грегору деспотическим. Почти так же обстояло дело и с Карадоком. И как из разговоров старого профессора всегда можно было извлечь для себя что-нибудь полезное, так и Карадок – может быть, совершенно случайно – заставил Мак-Грегора понять, что Эссекс, в сущности, безнадежен. Мак-Грегор уже забыл о своей несостоявшейся беседе с Кэтрин на дипломатические темы. Он теперь думал о том, как хорошо было бы снова послушать профессора Хилза. Непременно нужно будет пойти на его лекцию после возвращения в Лондон. Хилз все еще читал публичные лекции три или четыре раза в год; так он, вероятно, и будет их читать, пока не умрет среди своих ископаемых.
А Эссекс, пришедший в самое бодрое расположение духа, думал об одном: завтра же нужно добиться разговора с Сушковым. Он уже выработал план действий – он представит Сушкову письменный перечень требований, направленных к урегулированию положения в Иране, а затем подкрепит их рядом примеров, иллюстрирующих факт русского вмешательства. Материалы ему подберет Мак-Грегор; нужно будет дать указания Мак-Грегору, как только они вернутся в посольство, чтобы все было заранее готово к завтрашней встрече с Сушковым. Мак-Грегор будет доволен: это даст ему возможность проявить свою оперативность. План был хорош, и Эссекс уже не сомневался в успехе. Вся былая уверенность вернулась к нему, это сказывалось даже внешне. Он шел бодрым шагом, шумно и глубоко вдыхая морозный воздух. Кэтрин не понравилось это бьющее в глаза самодовольство; весь вечер он слишком уж умничал, был слишком уж обольстителен, а теперь вот еще радуется этому.
Не подозревая этого, Эссекс взял ее под руку. – Что же вы, ведете меня в русский дом, а хозяин оказывается англичанином из Уэльса! Да, пожалуй, только в нашей стране и могут появиться на свет подобные человеческие экземпляры. Шоу – ирландец, Чаплин – лондонский еврей, а этот чудак – валлиец из Аберистуита.
Кэтрин шла молча и думала о своих спутниках: до чего же все-таки может дойти мужская тупость и самовлюбленность!
