– С чего вы это взяли? – окрысился Карадок. – Я именно клоун. И всегда был и буду клоуном. До шестидесяти лет я, как и все, кувыркался на арене. И только потому перестал, что состарился – нет той упругости, того и гляди, кости переломаешь, падая в опилки. Вот и пришлось сделаться клоуном стоячим. Я нашел себе такой жанр, при котором не обязательно валяться в грязи, и работаю в этом жанре уже пятнадцать лет. Только и всего. Я такой же клоун, только без кувырканий, – сердито заключил он и, откачнув назад свою качалку, не без труда вытянул больную ногу на скамеечке у керосинки. В резком свете лампочки без абажура морщины на его землистом лице казались глубже, а редкие седые и рыжие волосы словно нимбом окружали лоснившуюся макушку.
Кэтрин намеренно поддержала этот разговор, зная, что Карадоку он доставляет удовольствие. Она рассказала, что Карадока не раз сравнивали с Бернардом Шоу и Чарли Чаплиным; между прочим, он состоит в переписке с тем и с другим, и они оба принадлежат к немногим иностранцам, которые знают и умеют ценить его искусство.
– Вы точь-в-точь как мои русские критики, – заворчал Карадок. – Они тоже утверждают, что я не клоун, желая схлопотать мне место в раю на одном стуле с Шоу. Ну а я – самый настоящий клоун и ничего с Шоу делить не желаю.
– Так ведь и Шоу – клоун, – сказал Эссекс в виде особой любезности. – И очень занятный клоун.
– Шоу слишком глуп, чтоб быть клоуном, – невозмутимо заметил Карадок. – Он ничего не понимает в людях. В шуты он бы еще годился, но в клоуны – нет. Вот Чаплин – другое дело. Этот умеет страдать по-человечески, а Шоу слишком умен, чтобы страдать от чего бы то ни было, кроме разве старости. – Говоря это, Карадок слегка изменял голос, чуть-чуть переиначивал выражение лица – и перед слушателями являлся то грустный Чаплин, то дряхлеющий Шоу.
Эссекс невольно улыбнулся; Мак-Грегор попрежнему молчал, сидя рядом с Карадоком и играя с кошкой. Карадок продолжал свои нападки на людей, которых он называл умными дураками, и его список таких людей, включавший немало прославленных имен, скоро так разросся, что, в конце концов, он одним махом разделался с ними, заявив, что они на то лишь и нужны в жизни, чтобы обыкновенный человек знал, каким не надо быть. Кроме того, все они так порочны, что рядом с ними обыкновенный человек может проявить немного добродетели, не опасаясь прослыть опасным преступником.
Эссекс запротестовал: он верит в великих людей. Он уже успел понять, что единственный способ разговаривать с Карадоком – это говорить то, что думаешь. Иначе Карадок быстро зачислит тебя в дураки, и не в умные или порочные, а в самые обыкновенные дураки. А это Эссекса не устраивало.
Вежливо молчаливого Мак-Грегора Карадок против ожидания не задевал; может быть, потому, что Мак-Грегор в это время разговаривал по-русски с его женой. Симпатии Кэтрин были сейчас на стороне Эссекса. Мак-Грегор на мгновение показался ей бледным и неинтересным рядом с этими более старыми, но полными задора людьми. Она сердилась на него и на Марию, мешавшую ему схватиться с Карадоком, подобно Эссексу, на свой страх и риск.
Между тем Эссекс и Карадок добрались до исторических обобщений и вступили в открытый спор по этому вопросу, причем Карадок заявил Эссексу, что только очень глупые люди могут отстаивать тезис о неизбежности войны.
– Войны всегда были и всегда будут, – настаивал Эссекс и добавил, что Англия всегда будет выигрывать их, как, в конце концов, выиграла и эту войну.
– Да, Англия привыкла выигрывать войны, – подхватил Карадок своей пронзительной валлийской скороговоркой. – Но она, кажется, начинает проигрывать ту войну, которая идет сейчас, в перерыве между двумя войнами. Кстати, ну вот, вы выиграли войну; что же теперь, по-вашему, нужно делать? Затевать новую?
– Нет, нужно водворить порядок и жить разумно.
– А как это? – спросил Карадок обманчиво степенным тоном.
– Если никто не будет стремиться к большим переменам, значит, ни у кого не будет оснований для недовольства, страха или гнева, и повсюду водворится мир и порядок.
– И никаких революций? – спросил Карадок голосом Эссекса.
– Никаких революций! – подтвердил Эссекс. – Когда люди будут немного более сыты, жилища их отремонтируются, а магазины наполнятся товарами, они забудут свои радикальные идеи и вернутся к нормальному существованию. Радикализм силен, пока сильны разрушения. Постепенно все сглаживается, и в Европе это сгладится очень быстро.
– Итак, радикализм есть явление, которое не стоит принимать всерьез? – Это произнесли губы Карадока, но голос и интонация так поразительно напоминали Эссекса, что, казалось, и в самом деле Эссекс задал вдруг такой простодушный вопрос.
