Мак-Грегор, все еще не ощущая реальности происходящего, словно во сне, пожал Сталину руку и ответил по-русски на обращенные к нему слова приветствия. Сталин любезно сказал, что всегда рад молодым гостям в Москве, особенно если они говорят по-русски. Потом, обратившись к Эссексу, он выразил надежду, что те молодые люди, которых Советский Союз посылает в Англию, сумеют оправдать свое назначение не хуже, чем мистер Мак-Грегор. Мак-Грегор почтительно поклонился. Эссекс, которому профессор перевел слова Сталина, откинул голову назад и засмеялся, так выразительно посмотрев при этом на Дрейка, что тому тоже пришлось улыбнуться краешком рта. Сталин движением руки пригласил садиться, и все сели. Сам Сталин опустился в одно из кожаных кресел. Он положил локти на ручки кресла, переплел пальцы и оглянулся на профессора, предлагавшего гостям папиросы.
Сталин достал трубку, и тотчас же Эссекс, видя в этом удобный случай установить непринужденный дружеский тон, сунул руку в верхний карман пиджака за своей трубкой. Но карман был пуст. На миг Эссекс испугался: неужели он забыл трубку дома? Это была бы непростительная оплошность при данных обстоятельствах. Но он нащупал трубку во внутреннем кармане и успокоился.
– Будем надеяться, что и в других отношениях наши вкусы сходятся, – сказал Эссекс, показывая трубку Сталину.
Профессор Штейн улыбнулся. – Товарищ Сталин просит вас попробовать наш кавказский табак. Он особенно гордится этим сортом, так как это дар его родной Грузии. Табак очень крепкий.
– Чем крепче, тем лучше, – с веселой бравадой сказал Эссекс. – Прошу вас передать маршалу Сталину, что для меня это истинная роскошь. В Англии сейчас очень трудно достать табак, в особенности хороший.
Сталин кивнул и, уминая табак в трубке большим пальцем, сказал, что просит Эссекса взять себе всю коробку. Эссекс рассчитывал на такой ответ. Он поблагодарил Сталина, заранее рисуя себе, как эффектно он сумеет обыграть это в Англии – грузинский табак Сталина! Сталин с минуту курил молча, как будто ожидая первых слов англичанина. Но Эссекс решил, что лучше, если разговор начнет Сталин. Сталин не спеша раскурил свою трубку, затем спросил, обращаясь непосредственно к Эссексу, и профессор Штейн тут же перевел его вопрос: – Почему вы уезжаете из Москвы, лорд Эссекс?
Эссексу не понравилась такая прямая постановка вопроса, но нужно было держаться на заданном Сталиным уровне.
– Передайте, пожалуйста, маршалу Сталину, что мое дальнейшее пребывание явилось бы бесполезной тратой времени. Наши переговоры, как ему, вероятно, известно, ни к чему не привели.
Профессор продолжал: – Судьба переговоров товарищу Сталину известна, но он хотел бы услышать ваше откровенное и беспристрастное мнение о том, отчего они не привели ни к каким результатам.
На секунду Эссекс забыл об интересах миссии, сейчас ему хотелось только одного: произвести впечатление на Сталина.
– Я буду вполне откровенен, – сказал он. – Наши переговоры с советским представителем относительно политических затруднений в Иране потерпели неудачу из-за расхождений в понимании одних и тех же терминов. Мы, к сожалению, не последовали завету Вольтера о том, что прежде надо условиться о терминологии, а потом уже спорить. И в результате нам не удалось договориться ни по одному пункту. У нас оказались совершенно различные представления о том, что такое суверенитет, пакт, оккупация, законные права, национальные интересы, самоопределение. Такая неясность в сочетании с известным врожденным предубеждением исключила всякую возможность прийти к соглашению. И мы об этом чрезвычайно сожалеем, так как ситуация в Иране таит в себе угрозу дружественным отношениям между Советским Союзом и Великобританией. – Эссекс сделал паузу и, сосредоточенно попыхивая трубкой, ждал, когда профессор переведет его слова.
Эссексу представлялась отличная возможность просить Сталина, чтобы он своим авторитетом помог достигнуть соглашения и компромисса. Но Эссекс намеренно пожертвовал этой возможностью: слишком уж ему хотелось поразить Сталина своей проницательностью и способностью беспристрастно судить об истинном положении вещей.
Сталин только кивнул головой и продолжал молчать, покуривая трубку. Если чистосердечие и проницательность Эссекса и произвели впечатление на Сталина, то он этого ничем не проявил.
Эссекс призвал на помощь все свое чутье, до сих пор не подводившее его, потому что ему казалось – и это было самое важное, – что Сталина, безусловно, можно убедить. Как именно, это он не вполне ясно представлял себе, но понимал, что разговор должен идти начистоту.
