– Кэтрин, – сказал он, как только они вышли из ворот посольства. – Я хотел поговорить с вами относительно Лондона. Ведь я считаю, что вы едете с нами.
– Да? – спросила она серьезным тоном.
– Конечно. Я иначе и думать не хочу.
Она промолчала. В отдалении начали бить кремлевские часы.
– Мне очень жаль, но приходится поторопить вас, – продолжал он. – Я думаю вылететь сегодня или завтра.
Кэтрин в это утро была настроена очень рассудительно.
– А почему, собственно, вы так настаиваете, чтоб я ехала с вами? – спросила она. – Что я, по-вашему, должна делать в Лондоне?
Эссекс чуть было не сказал, что она должна выйти за него замуж, но понесенное поражение еще не настолько подействовало на него. Это не исключалось, могло даже оказаться необходимым, но в свое время.
– Вы можете стать моей помощницей; я это устрою.
– А Мак-Грегор?
– Пусть возвращается к своей морфологии, или палеонтологии, или чем он там занимался раньше.
Она рассмеялась. – Вы прогадаете на такой замене.
– Не скромничайте. Ну, так как же?
– Едва ли я вам буду полезна, Гарольд. Между нами не может быть полного согласия. У вас – одна дорога, у меня – другая.
– Что же это за дорога?
– Не знаю. Но она другая.
– Не понимаю, о чем вы говорите.
– Не важно, – сказала она. – Не стоит углубляться.
– А я думаю, если вы поедете в Лондон, мы оба не пожалеем, – чистосердечно заявил Эссекс.
– Вот как?
Более определенного ответа он не дождался. Она, видимо, еще обдумывала этот вопрос, и Эссекс решил пока оставить ее в покое.
Здание Третьяковской галереи ничего особенного собой не представляло, и Эссекс очень скоро решил, что и внутри там нет ничего особенного.
Его, собственно, ничто здесь не интересовало. Он хотел одного: услышать от Кэтрин, что она решила ехать с ним. А Кэтрин, чтобы уклониться от разговора на эту тему, читала ему лекции по русскому искусству и вызывала его на ненужные споры.
Ради Кэтрин он выказал некоторый интерес к иконам и к одной картине Репина. Это было огромное полотно, изображающее, как запорожские казаки пишут письмо турецкому султану. Развеселая удаль, с которой эти люди посылают к чорту султана, предложившего им сдаться, пришлась по душе Эссексу, так как он тоже не легко сдавался и, кроме того, не лишен был чувства юмора. Другие произведения Репина ему не понравились. Кэтрин поучительно сообщила, что русские считают Репина своим величайшим художником, но Эссекс переходил от картины к картине с полным равнодушием. Затем они направились в зал советской живописи, и тут он проявил больше интереса. В этой живописи преобладали революционные и героические мотивы, даже в пейзажах и портретах. Было очень много портретов советских политических и военных руководителей.
– Ах, Кэти, неужели мы все должны смотреть?
– Вы сами захотели побывать здесь.
– Ну что ж, побывал и хватит. Я прежде всего хотел договориться с вами относительно Лондона. Решайте, и покончим с этим делом.
На этом осмотр Третьяковской галереи завершился.
По дороге в посольство Эссекс еще раз завел речь о Лондоне; он доказывал, что ее работа в посольстве все равно окончена, что Дрейк ей уже ничем не может быть полезен, что она слишком долго не была на родине. Он не уговаривал ее ехать, он внушал ей, что она сама этого хочет.
Но Кэтрин так и не дала ему решительного ответа.
– Мне что-то еще не хочется возвращаться в Лондон, – сказала она. – Я бы с удовольствием раньше отдохнула где-нибудь в горах или на юге. Не люблю Лондон зимой.
– Вы, кажется, зимы не очень боитесь, – заметил он.
– Ну, не боюсь, – согласилась она, – но в Лондон мне не хочется. В общем, я еще подумаю и тогда дам вам знать.
Большего он не добился, и вопрос остался открытым.
У Эссекса было смутное чувство, что колебания Кэтрин каким-то образом связаны с Мак-Грегором, но в чем тут дело, он не понимал. Кэтрин сознательно насмеялась над Мак-Грегором, и, логически рассуждая, Мак-Грегор никак не мог на нее влиять. Но все-таки между ними тремя – им, Мак-Грегором и Кэтрин – еще не все было ясно, и Эссекс с удивлением обнаружил, что он сам не может тут разобраться.
