Продавщица спокойно указала на витрину, где было выставлено с полдюжины миниатюр всех размеров, вплоть до размера средней книжной страницы. Здесь же находились синие фарфоровые статуэтки, длинный янтарный мундштук, эмалевый ларец и маленькие расписные веера. Эссекс сразу понял, что миниатюры действительно превосходны. Он протер стекло перчаткой и стал разглядывать их. Затем выбрал небольшой, вроде медальона, овальный портрет мужчины, написанный в резких желтых, красных и зеленых тонах. Продавщица вынула портрет, и они стали его рассматривать. На портрете, повидимому работы итальянского мастера начала XIX века, был изображен какой-то итальянец. В его глазах светился огонек, и торчащие усы придавали полному лицу свирепое, даже демоническое выражение. Эссекс сразу решил, что купит миниатюру, и попытался прочесть имя, написанное под портретом крошечными золотыми буквами, но зрение изменяло ему, а обращаться к Саладо он не захотел. Он сказал только, что миниатюра ему нравится. Потом ему пришлось выслушать, как Саладо щеголял перед продавщицей своей живостью, остроумием и любезностью на языке, который для Эссекса был совершенно непонятен.
– Здесь надо торговаться? – спросил Эссекс.
– Что вы! – в ужасе воскликнул Саладо. – Это государственный магазин. И не вздумайте! Я просто спрашивал у нее, нет ли сейчас камей, а она уверяет, что нет и в скором времени не ожидается.
– А сколько стоит эта миниатюра?
– Две тысячи рублей.
– Сколько же это в переводе на фунты?
– Сорок английских фунтов. Чудесно, не правда ли? Восхитительно! Полюбуйтесь на дьявольское добродушие этого лица! А? Ну как, берете?
– А у вас есть с собой деньги, мсье Саладо?
– Ага! – Саладо в восторге хлопнул его по плечу и заорал: – Что я вам говорил! Вот! Возьмите все! – Он совал ему целую пачку бумажек. – Выбирайте еще что-нибудь.
– Я завтра же вам верну. Нет, двух тысяч довольно.
Саладо взял обратно свои бумажки, отсчитал две тысячи, и Эссекс положил миниатюру в карман пальто. Потом они вернулись в посольство, где Эссекса ждала его машина.
– Зайдемте ко мне, выпьем водки с вареньем, – сказал Саладо.
– Да нет, знаете, я приглашен на обед и вечером тоже занят, – отнекивался Эссекс, стараясь не показаться невежливым.
– Ну, хорошо, мы с вами еще походим по магазинам! – закричал Саладо, чуть не отрывая Эссексу руку.
– Да, – уклончиво сказал Эссекс. – Деньги я пришлю завтра. Я вам очень признателен.
– Бросьте! – кричал Саладо. – Есть о чем говорить! Вы меня обидите, если будете считаться по мелочам. До свидания, лорд Эссекс! А как вы себя чувствуете в Москве?
– Ничего, не могу пожаловаться, – сказал Эссекс.
– Я себя отлично здесь чувствую. Чудесная страна! До свидания!
Эссекс откинулся на спинку сиденья, и, когда машина выехала из ворот посольства, он с облегчением перевел дух.
Возвратившись к себе, Эссекс развернул миниатюру и снова вгляделся в нее. Живопись была так хороша, свет и тени распределены так искусно, что щеки и подбородок итальянца казались почти объемными. Глаза были словно два голубых светящихся кристалла, а черные усы топорщились над пухлым красным ртом. Эссекс зажег лампу на ночном столике и снова попытался прочесть имя, написанное под портретом крошечными золотыми буквами. Прищурившись, он разобрал три или четыре буквы и наконец прочел: Джеронимо. Эссекс положил миниатюру на стол и стал раздумывать, кто бы это мог быть. Единственный Джеронимо, о котором он когда-либо слышал, был индеец, с оружием в руках отстаивавший против американцев независимость своего народа и погибший в этой борьбе. Но на портрете был изображен не индеец, а толстый, преуспевающий итальянец в духе Гогарта, и лицо его глядело на Эссекса так, словно он вот-вот оглушительно захохочет. Он как бы бросал Эссексу вызов: попробуй-ка, узнай, кто я такой!
В конце концов, Эссекс остался доволен тем, как провел день, а вечером его ожидало еще одно удовольствие. Он позвонил Кэтрин Клайв и напомнил ей, что сегодня они идут в Большой театр на балет «Жизель». Кэтрин сказала, что онa помнит.
