Она улыбнулась, на этот раз чуть-чуть насмешливо.
– А вы думаете, Эссекс способен на это?
– Отчего же? Эссекс может не любить русских, но он, конечно, понимает, что это и для нас лучше всего – предоставить некоторую свободу Ирану.
– Ну, а русские? Захотят ли они так взглянуть на дело?
– Сушков захочет. Он знает, что нужно дать иранцам возможность самостоятельно разрешать свои внутренние проблемы. Не надо ни навязывать Ирану решения, ни отдавать эту страну в руки продажных правителей. Знаете, я начинаю жалеть, что я такой неопытный дипломат. – Это прозвучало немножко глупо; он хотел пояснить свою мысль но только еще больше все запутал. – Я как-то себе раньше не представлял, что один человек может так много сделать. Если бы у меня было больше опыта и если бы я был уполномочен договариваться с Сушковым, мы вдвоем, наверно, нашли бы правильный выход. Разбирайся я лучше в дипломатических тонкостях, может, что-нибудь и вышло бы, а так я могу только сокрушаться, что слишком мало знаю эти дела и проявлял к ним слишком мало интереса.
На этом разговор оборвался, потому что в комнату вошел пес Асквита и стал с унылым видом обнюхивать туфли Кэтрин. Он был весь мокрый и грязный, и Кэтрин повела его домой, не дав Мак-Грегору выговориться. Огорченный Мак-Грегор надеялся, что сможет продолжить разговор во время вечерней прогулки. Кэтрин умела спрашивать о самом существенном и важном, и, отвечая на ее вопросы, Мак-Грегор отвечал самому себе и разрешал кое-что из собственных недоумений. А теперь поговорить не удастся. И зачем только ей понадобился Эссекс!
Мужчины обменялись учтивыми приветствиями, и все трое молча направились к воротам посольства. Кэтрин шла посередине, держа обоих под руки.
– Ну, что же вы? – сказала Кэтрин после того, как они довольно долго шагали молча.- Разговаривайте о чем-нибудь.
– Мы и так целый день разговариваем, – ворчливо заметил Эссекс. – Далеко нам идти?
– Не очень, – сказала она, и они продолжали идти молча.
– Где вы познакомились с этими русскими? – немного погодя спросил Эссекс.
– Джек Теннер познакомил меня.
– Это тот, коммунист?
– Да.
Было необычно темно для Москвы, но воздух был чист и прозрачен. Москва – город, где нет дыма, и Мак-Грегор впервые за целый год не испытывал ощущения копоти на коже. Кэтрин повела их через площадь, мимо неоновой вывески кинотеатра, горевшей в ясном ночном небе, потом они прошли по переулку и наконец свернули в проход между двумя неосвещенными домами. Мак-Грегор инстинктивно замечал дорогу; ему только было неясно, далеко ли они отошли от реки. В темном, занесенном снегом дворе не было ничего, что могло бы служить ориентиром. Они вошли в один из тех московских домов, которые всегда возбуждали любопытство Мак-Грегора, когда он глядел на их четырех-и пятиэтажные фасады, обветшалые, но заботливо подремонтированные, и думал о том, что за люди живут в этих темных стенах.
– А кто-нибудь из ваших русских говорит по-английски? __ спросил Эссекс у Кэтрин.
– Карадок говорит безукоризненно; его жена – сносно.
– Карадок? – удивился Эссекс. – Но это валлийская фамилия.
– Он родом из Уэльса. Я, кажется, не сказала вам, что Карадок – клоун московского цирка. А жена его акробатка; она русская.
– Мы, значит, знакомимся с бытом трущоб? – съязвил Эссекс.
– Не говорите глупостей, – невозмутимо сказала Кэтрин.
Старик клоун жил на самом верху неосвещенного дома. Его единственная комната была так мала, что кровать с медными шишечками, покрытая стеганым одеялом, занимала ее почти всю, но и сам клоун и его жена соответствовали размерам своего жилья. Маленький, рыжий, с сильной проседью, Карадок был настолько стар, что возраст сделался для него единственным признаком, по которому люди отличаются друг от друга. К Эссексу и Мак-Грегору он отнесся, как к представителям одной и той же весьма распространенной, безликой породы «молодых людей». Он, видимо, нимало не сомневался, что они пришли сюда затем, чтобы с величайшим вниманием выслушать все, что он им захочет сказать. Совсем иначе он относился к Кэтрин. Искренняя симпатия чувствовалась в том жесте, которым маленький клоун оперся на ее плечо, усаживаясь в мягкое кресло-качалку, придвинутое к зажженной керосинке. Правая нога у него не сгибалась в колене; когда он сел, сустав хрустнул, и молодая русская женщина – его жена – торопливо пододвинула ему скамеечку. Он церемонно поблагодарил, а она в ответ улыбнулась так, что видно было, какую нежность, заботу и глубокое уважение внушал ей этот человек.
