К концу первой недели конференции как Германия, так и Советский Союз были обеспокоены тем, что их могут натравить друг на друга. И когда один из помощников Чичерина 16 апреля 1922 года позвонил германской делегации в заговорщический час в пятнадцать минут второго ночи, предложив встречу позже в течение того дня в Рапалло, немцы ухватились за это предложение. Они точно так же хотели покончить со своей изоляцией, как и Советы хотели избежать сомнительной привилегии стать кредиторами Германии. Оба министра иностранных дел, не теряя время, составили соглашение, по которому Германия и Советский Союз устанавливали дипломатические отношения в полном объеме, отказывались от претензий друг к другу и предоставляли друг другу статус наибольшего благоприятствования. Ллойд Джордж, получив запоздалые сведения об этой встрече, отчаянно попытался связаться с германской делегацией и пригласить ее на беседу, в которой ей столь многократно отказывал. Просьба поступила к главе германской делегации Ратенау как раз тогда, когда тот должен был ехать на подписание советско-германского соглашения. Он поколебался, затем пробормотал:
Не прошло и года, как Германия и Советский Союз уже вели переговоры по достижению секретных соглашений относительно военного и экономического сотрудничества. Хотя Рапалло впоследствии стало символом опасности советско-германского сближения, это, по существу, была просто одна из судьбоносных случайностей, оказавшаяся неизбежной, если смотреть лишь в ретроспективе: случайностью это было лишь в том смысле, что ни одна из сторон не планировала это событие именно тогда, когда все случилось; неизбежной она была потому, что западные союзники предопределили ее, подвергнув остракизму две крупнейшие континентальные державы посредством создания пояса слабых, враждебных друг другу государств, а также посредством расчленения как Германии, так и Советского Союза. Все это создавало максимум побудительных мотивов и для Германии, и для Советского Союза в плане преодоления идеологической вражды и сотрудничества в подрыве Версаля.
Рапалло само по себе не повлекло за собой никаких последствий подобного рода; зато оно символизировало всепобеждающую общность интересов, продолжавшую сводить воедино советских и германских лидеров вплоть до самого конца межвоенного периода. Джордж Кеннан приписывал это соглашение отчасти советской настойчивости, отчасти отсутствию единства среди стран Запада и западному благодушию[360]. Несомненно, демократические страны Запада оказались близоруки и глупы. Но коль скоро они совершили ошибку при выработке Версальского договора, им оставались лишь самые крайние запретительные меры. В долгосрочном плане советско-германское сотрудничество могло бы быть уравновешено британской и французской сделкой с той или другой из этих стран. Однако минимальной ценой подобной сделки с Германией была бы корректировка польской границы и почти наверняка ликвидация «польского коридора». В такой Европе Франция могла бы не допустить германского доминирования лишь посредством прочного союза с Великобританией, но этот вопрос британцы, разумеется, отказались рассматривать. Точно так же практическим последствием сделки с Советским Союзом было бы восстановление «линии Керзона», что Польша бы отвергла, а Франция не стала бы даже рассматривать. Демократии не были готовы ни к той, ни к другой цене или даже вообще признать существование дилеммы по вопросу о том, как именно защищать версальское урегулирование, не отводя существенной роли ни Германии, ни Советскому Союзу.
А поскольку дело обстояло именно так, то всегда имелась возможность варианта раздела двумя континентальными гигантами Восточной Европы между собой, вместо того чтобы участвовать в коалиции, направленной против другой стороны. Таким образом, Гитлеру и Сталину, не обремененным прошлым и толкаемым стремлением к власти, ничего не оставалось, как сдуть этот карточный домик, выложенный преисполненными добрых намерений, миролюбивыми и, в сущности, робкими государственными деятелями межвоенного периода.
