Согласно всем принципам дипломатии баланса сил, которые применялись в Европе еще со времен Вильгельма III, Великобритании и Франции настоятельно требовалось бы заключить антигерманский союз, чтобы обуздать реваншистские импульсы беспокойного соседа. В конечном счете Великобритания и Франция по отдельности были слабее Германии — даже побежденной Германии — и могли надеяться противостоять ей только в коалиции. Но такая коалиция так и не была создана. Великобритания отказалась от целенаправленного обеспечения равновесия, характерного для ее политики на протяжении трех столетий. Она колебалась между преувеличенной ею же самой необходимостью уравновесить силы Франции и растущей приверженностью новому принципу коллективной безопасности, от воплощения которого она шарахалась с отвращением. Франция же в международных делах следовала политике неких крайностей, то используя Версальский договор, чтобы оттянуть возрождение Германии, то несмело пытаясь успокоить своего грозного соседа. В результате государственный деятель, которому судьбой было предопределено отличиться в формировании дипломатического ландшафта 1920-х годов, — Густав Штреземан — вышел не из одной из стран-победительниц, а из побежденной Германии.
Но еще до появления Штреземана Францией была предпринята очередная тщетная попытка обеспечить свою безопасность собственными усилиями. В конце 1922 года, когда возникли неясности с репарациями, а вопрос разоружения вызывал противоречия, получение значимых британских гарантий безопасности оказалось недостижимым, а германо-советское сближение фактически уже случилось, Франция в эмоциональном плане дошла до крайней точки. Раймон Пуанкаре, французский президент военного времени, пришел к власти в качестве премьер-министра и принял решение в пользу односторонних мер по обеспечению выполнения статьи Версальского договора о репарациях. В январе 1923 года французские и бельгийские войска оккупировали Рур, промышленное сердце Германии, не проведя консультации с остальными союзниками.
Много лет спустя Ллойд Джордж заметит: «Если бы не было Рапалло, не было бы и Рура»[361]. Но верно также и то, что, если бы Великобритания была готова взять на себя гарантию безопасности Франции, той не потребовалось бы пойти на столь отчаянный шаг, как оккупация важнейшего промышленного центра Германии. И если бы Франция охотнее пошла на компромисс по вопросу о репарациях (и по поводу разоружения), Великобритания, возможно, охотнее отнеслась бы к формированию союза, хотя насколько значимым был бы этот союз с учетом почти что пацифистского настроя британского общественного мнения, дело совершенно иного порядка.
По иронии судьбы единственная односторонняя французская военная инициатива продемонстрировала как раз неспособность Франции действовать в одиночку. Франция взяла под контроль промышленность Рурской области с тем, чтобы воспользоваться ее углем и сталью взамен репарационных платежей, которые немцы отказывались платить. Германское правительство отдало распоряжение о пассивном сопротивлении и оплачивало отказ от работы рабочих угольной и металлургической промышленности. И хотя эта политика привела германское правительство к банкротству — и породила гиперинфляцию, — она также не позволила Франции добиться поставленной цели, тем самым превращая оккупацию Рура в гигантскую французскую неудачу.
Теперь Франция была полностью изолирована. Соединенные Штаты выразили свое неудовольствие посредством вывода собственных оккупационных войск из Рейнской области. Великобритания рассердилась. Германия усмотрела в расколе между союзниками некую возможность сближения с Великобританией. Пьянящая атмосфера национального сопротивления французской оккупации даже породила у ряда германских руководителей мысль о возрождении старого плана относительно англо-германского альянса — очередного примера укоренившейся тенденции Германии переоценивать свои возможности. Британский посол в Берлине лорд д’Абернон докладывал о беседе, во время которой один из ведущих германских государственных деятелей вновь применил ряд аргументов императорской Германии в пользу альянса с Британией, заявив, что «нынешняя ситуация прямо противоположна ситуации 1914 года. Совершенно ясно, что если в 1914 году Англия воевала с Германией, чтобы противодействовать ее военному господству в Европе, то теперь через несколько лет она может сразиться с Францией по тем же причинам. Вопрос в том, будет ли Англия сражаться в одиночку или у нее будут союзники»[362].
