Дипломатия полностью

К середине 20-х годов Штреземан, министр побежденной Германии, был ближе к рулю мировой политики, чем Бриан и Чемберлен, представители стран-победительниц. В обмен на отказ от реваншизма в западном направлении Штреземан добился от Бриана и Чемберлена косвенного признания того, что Версальский договор требует пересмотра ситуации на востоке. Германия признала западную границу с Францией и Бельгией и постоянную демилитаризацию Рейнской области; Великобритания и Италия гарантировали эту договоренность, пообещав содействие в отражении вторжения через границы или в демилитаризованную Рейнскую область, откуда бы оно ни исходило. В то же самое время Штреземан отказывался признавать границу Германии с Польшей, которую другие вступившие в соглашение стороны также отказались гарантировать. Германия заключила арбитражные соглашения со своими восточными соседями, пообещав мирное урегулирование всех спорных вопросов. И все же Великобритания не пожелала распространить свою гарантию на это обязательство. В конце концов, Германия дала согласие на вступление в Лигу Наций, тем самым приняв на себя общее обязательство разрешать все споры мирным путем, что в теории также распространялось и на непризнанные границы на востоке.

Локарнский пакт[374] был встречен с преувеличенным облегчением, как наступление нового мирового порядка. Три министра иностранных дел — Аристид Бриан от Франции, Остин Чемберлен от Великобритании и Густав Штреземан от Германии — получили Нобелевскую премию мира. Но среди всех этих восторгов никто не заметил, что государственные деятели ушли в сторону от настоящих проблем; Локарно не так уж сильно умиротворило Европу, сколько предопределило поле следующего сражения.

Успокоение, испытанное демократическими странами в связи с формальным признанием Германией своей западной границы, продемонстрировало уровень деморализации и смятения, которые были вызваны смешиванием старых и новых взглядов на международные дела. Поскольку под этим признанием подразумевалось, что Версальский договор, которым завершилась победоносная война, сам по себе не был способен добиться соблюдения выдвинутых победителями условий мира, и что Германия получила возможность соблюдать лишь те условия договора, которые она считала нужным подтвердить. В этом смысле нежелание Штреземана признать восточные границы Германии было зловещим признаком. Тем временем отказ Великобритании гарантировать даже арбитражные договоры санкционировал в международном плане существование двух категорий границ в Европе, тех, которые признаны Германией и гарантированы другими державами, и тех, которые не признаны Германией и не гарантированы другими державами.

Чтобы еще больше запутать дело, в Европе возобладали три уровня обязательств. К первому принадлежали традиционные альянсы, подкрепленные обычным механизмом аппаратных переговоров и политических консультаций. Выйдя из моды, они включали в себя лишь французские договоренности со слабыми новыми государствами Восточной Европы — союзы, к которым не захотела подключиться Великобритания. В случае германской агрессии в Восточной Европе Франция оказалась бы перед выбором между нежелательными альтернативами: либо бросить на произвол судьбы Польшу и Чехословакию, либо воевать в одиночку, что было ее постоянным кошмаром с 1870 года. И это не было чем-то, что она захотела бы предпринять. Ко второму уровню обязательств относились специальные гарантии типа локарнских, имевшие явно меньшую обязательную силу, чем официальные союзы, что и объясняет практически беспрепятственное их прохождение через палату общин. Наконец, существовало собственное обязательство Лиги Наций по коллективной безопасности, девальвированное на практике в Локарно. Вполне очевидно, что если коллективная безопасность была надежной, то не нужно было бы и Локарно; а раз Локарно было нужно, то Лига Наций, по определению, не могла обеспечить безопасность даже ее главным членам-основателям.

Поскольку ни гарантии типа локарнских, ни общая концепция коллективной безопасности не идентифицировали потенциального агрессора, ни то, ни другое не позволяло заниматься перспективным военным планированием. Даже если бы была возможность проведения согласованных военных действий — нет ни единого примера этого за всю историю существования Лиги, — бюрократическая машина гарантировала бы бесконечные проволочки с целью установления фактов и отработки иных примирительных процедур по линии Лиги.