Поведение Чемберлена и Даладье за предшествующие месяцы не оставляло им иного выбора, кроме как принять проект Муссолини. Чешские представители томились в приемных, пока их страну делили на части. Советский Союз вообще не был приглашен. Великобритания и Франция успокаивали свою больную совесть, предложив гарантии тому, что осталось от разоруженной Чехословакии, — бессмысленный жест со стороны стран, которые отказались уважать гарантии в отношении целостного, хорошо вооруженного члена демократического сообщества. Само собой разумеется, эта гарантия так и не была реализована.
Мюнхен вошел в наш словарь, как специфическое умопомешательство, — наказание за уступку шантажу. Мюнхен, однако, был не единичным актом, а кульминацией подхода, начавшегося в 1920-е годы и усиливавшегося с каждой новой уступкой. В продолжение более чем десятилетия Германия сбрасывала с себя ограничения Версаля одно за другим: Веймарская республика освободила Германию от репараций, от Межсоюзной военно-контрольной комиссии и от союзной оккупации Рейнской области. Гитлер отменил ограничения на вооружения, запрет на введение всеобщей воинской повинности и касающиеся демилитаризации положения Локарно. Даже в 1920-е годы Германия никогда не признавала восточные границы, а бывшие страны-члены Антанты никогда не настаивали на том, чтобы Германия их признала. В конце концов, как это часто бывает, решения, накладываясь одно на другое, приобрели собственную движущую силу.
Соглашаясь с тем, что версальское урегулирование было чудовищно несправедливым, победители подрывали психологическую основу для его отстаивания. Победители в Наполеоновских войнах заключили великодушный мир, но они также организовали Четверной альянс с тем, чтобы не оставалось никаких сомнений в отношении их решимости этот мир отстаивать. Победители же в Первой мировой войне заключили карательный мир, а после того как сами же создали максимум побудительных мотивов для его пересмотра, приняли участие в демонтаже своего собственного урегулирования.
В течение двух десятилетий само понятие баланса сил то отвергалось, то высмеивалось; лидеры демократических стран говорили своим народам, что отныне мировой порядок будет основываться на принципах высокой морали. А потом, когда наконец новому мировому порядку был брошен вызов, у демократий — Великобритания искренне и убежденно, Франция со смешанным с отчаянием сомнением — не было иного выхода, кроме как испить чашу примирения до дна, чтобы показать своим народам, что Гитлера на самом деле умиротворить нельзя.
Это объясняет, почему Мюнхенское соглашение большинством современников было встречено с таким диким ликованием. Среди поздравивших Чемберлена был и Франклин Рузвельт. «Хороший парень», — сказал он[429]. Руководители стран Британского содружества были еще более экспансивными. Премьер-министр Канады писал:
«Позвольте мне передать Вам горячие поздравления канадского народа и вместе с ними выражение его искренней благодарности, которое переполняет весь доминион от края до края. Мои коллеги и правительство разделяют со мной безграничное восхищение услугой, оказанной Вами человечеству»[430].
Не желая, чтобы его кто-либо превзошел, австралийский премьер-министр сказал:
«Мои коллеги и я хотели бы выразить наши самые горячие поздравления в связи с результатами переговоров в Мюнхене. Австралийцы вместе со всеми народами Британской империи чувствуют себя в неоплатном долгу перед Вами и выражают благодарность по поводу Ваших неустанных усилий в деле сохранения мира»[431].
Довольно странно, но все свидетели того, как проходила Мюнхенская конференция, сходятся во мнении по поводу того, что Гитлер отнюдь не выглядел триумфатором, он, напротив, был мрачным. Он жаждал войны, которую рассматривал как необходимую для реализации своих амбиций. Возможно, нуждался в ней также и по причинам психологического свойства; почти все его публичные высказывания, которые он рассматривал как наиболее важный аспект своей общественной жизни, тем или иным способом связанный с его собственным военным опытом. Даже несмотря на то что гитлеровские генералы резко отрицательно относились к войне — причем до такой степени, что даже были готовы запланировать его свержение, если он примет окончательное решение о нападении, — Гитлер покинул Мюнхен с ощущением, словно его обманули. И, согласно его перевернутой логике, не исключено, был абсолютно прав. Поскольку, если бы ему удалось затеять войну из-за Чехословакии, сомнительно, чтобы демократические страны пошли бы на жертвы, необходимые для того, дабы эту войну выиграть. Проблема была совершенно несовместимой с принципом самоопределения, а общественное мнение не было в достаточной степени готово для восприятия вполне вероятных превратностей начальных стадий войны.
