Готовность Франции устанавливать с Советским Союзом политические связи и одновременно отвергать военный союз с ним наглядно показывает, в какую «сказочную страну» завела внешняя политика демократии в межвоенный период. Демократические страны высоко ценили риторику коллективной безопасности, но отказывались наполнить ее оперативным содержанием. Первая мировая война должна была научить Великобританию и Францию тому, что самостоятельно, пусть даже в альянсе, вести войну с Германией — это рискованное дело. В конце концов, Германия чуть не победила в 1918 году, несмотря на присоединение к союзникам Америки. Расчет на то, чтобы сражаться с Германией без советской или американской помощи, являлся сочетанием менталитета линии Мажино с гигантской переоценкой собственных сил.
Только исключительное принятие желаемого за действительное могло привести лидеров демократических стран к вере в то, что Сталин — большевик с младых ногтей и непоколебимый сторонник так называемых объективных материальных факторов — мог бы стать приверженцем морально-правовой доктрины коллективной безопасности. У Сталина и его коллег, разумеется, имелись причины помимо идеологических без энтузиазма воспринимать установившийся международный порядок. В конце концов, советские границы с Польшей были навязаны силой, а Румыния захватила Бессарабию, которую Советы считали своей.
Да и потенциальные жертвы Германии в Центральной Европе не желали советской помощи. Сочетание версальского урегулирования и русской революции создавало неразрешимую проблему для любой системы коллективной безопасности в Восточной Европе: без Советского Союза она не работала в военном плане, а с ним она не могла работать политически.
Западная дипломатия сделала весьма мало, чтобы облегчить параноидальное представление Сталина об антисоветском капиталистическом тайном сговоре. С Советским Союзом не консультировались в дипломатическом порядке по поводу аннулирования Локарнского пакта, а на Мюнхенскую конференцию его вообще не пригласили. Его лишь с большой неохотой вовлекли в дискуссии по поводу системы безопасности для Восточной Европы и крайне поздно, уже после оккупации Чехословакии в 1939 году.
Тем не менее неправильно толковать психологию Сталина так, что вина за появление пакта между Сталиным и Гитлером возлагается в основном на политику Запада. Паранойя Сталина в достаточной степени была продемонстрирована устранением им всех потенциальных внутренних соперников и убийством или депортацией еще нескольких миллионов тех, кто выступал против него лишь в его собственных фантазиях. Несмотря на это, когда речь заходила о внешней политике, Сталин оказывался в итоге мастером холодного расчета и весьма гордился тем, что не позволял себя спровоцировать на поспешные шаги, особенно капиталистическими государственными деятелями, чью способность понимать соотношение сил он ставил значительно ниже своей собственной.
Можно лишь догадываться о том, какими могли бы быть намерения Сталина во времена Мюнхена. И все же наименее возможным для него курсом в тот момент, когда он заставил свою страну корчиться в конвульсиях после многочисленных чисток, было бы автоматическое и самоубийственное следование договору о взаимопомощи. Поскольку договор с Чехословакией накладывал обязательства на Советский Союз лишь
Без сомнения, Мюнхен подтвердил подозрения Сталина относительно демократических стран. И все же ничто не могло отвлечь его по-крупному от стремления претворить в жизнь любой ценой то, что он считал первейшей обязанностью большевика, а именно натравливание капиталистов друг на друга и недопущение того, чтобы Советский Союз стал жертвой этих войн. Результатом Мюнхена, таким образом, была преимущественно перемена сталинской тактики. Теперь он открыл торги, рассматривая предложения о вступлении в пакт с Советским Союзом, — в подобных торгах демократические страны не имели ни малейшего шанса выиграть, если Гитлер был готов сделать серьезное предложение. Когда 4 октября 1938 года французский посол нанес визит в советское министерство иностранных дел, чтобы дать разъяснения по Мюнхенскому соглашению, заместитель народного комиссара иностранных дел Владимир Петрович Потемкин встретил его такими угрожающими словами: «Мой бедный друг, что же вы наделали? Я не вижу другого выхода для нас, кроме четвертого раздела Польши»[439].
