Это остроумное высказывание давало некоторое представление о трезвом подходе Сталина к международной политике. После Мюнхена Польша, несомненно, должна была стать следующей мишенью Гитлера. Поскольку Сталин не желал ни противостоять германской армии на существующей советской границе, ни вступать в схватку с Гитлером, четвертый раздел Польши представлялся единственной альтернативой (собственно, точно такой же ход мыслей привел Екатерину Великую к необходимости вместе с Пруссией и Австрией произвести первый раздел Польши в 1772 году). Тот факт, что Сталин выжидал целый год, прежде чем Гитлер сделает первый шаг, свидетельствует о его стальных нервах, с которыми он проводил свою внешнюю политику.
Твердо определив для себя цель, Сталин сделал следующий быстрый ход, убрав Советский Союз с передовой линии. 27 января 1939 года лондонская газета «Ньюс кроникл» опубликовала статью своего дипломатического корреспондента (известного своей близостью к послу Москвы Ивану Майскому), в которой описывалась в общих чертах возможная сделка между Советским Союзом и Германией. Автор повторял стандартный тезис Сталина об отсутствии принципиальной разницы между западными демократиями и фашистскими диктаторами и использовал его, чтобы освободить Советский Союз от любых обязательств, вытекающих автоматически из системы коллективной безопасности:
В настоящее время советское правительство явно не имеет намерений оказывать какую-либо помощь Великобритании и Франции, если последняя вступит в конфликт с Германией или Италией. …С точки зрения советского правительства, между позицией британского и французского правительств, с одной стороны, и германского и итальянского — с другой, нет большой разницы, которая оправдала бы серьезные жертвы в защиту западной демократии[440].
Поскольку Советский Союз не видел необходимости в выборе между разными капиталистическими странами по идеологическому принципу, разногласия между Москвой и Берлином могли быть разрешены на практической основе. А чтобы этот смысл был понят всеми, Сталин решился на беспрецедентный шаг, и статья была перепечатана слово в слово в «Правде», официальной газете Коммунистической партии.
10 марта 1939 года — за пять дней до оккупации Гитлером Праги — Сталин лично выступил со своей собственной авторитетной формулировкой новой стратегии Москвы. Поводом для этого стал XVIII съезд партии, первая встреча такого рода с той поры, как пять лет назад Сталин одобрил политику коллективной безопасности и «единых фронтов». Делегаты, должно быть, были переполнены чувством облегчения в связи с тем, что они по-прежнему живы, так как чистки сильно опустошили их ряды: только 35 из 2000 делегатов съезда пятилетней давности присутствовали на этот раз; 1100 делегатов прошлого съезда были арестованы за контрреволюционную деятельность; 98 из 131 члена Центрального комитета были ликвидированы, как и трое из пяти маршалов Красной Армии, все 11 заместителей народного комиссара обороны, все командующие военными округами и 75 из 80 членов Высшего военного совета[441]. XVIII съезд партии едва ли был торжеством преемственности. Его участники в значительно большей степени были озабочены проблемами личного выживания, чем таинственными тонкостями внешней политики.
Как и в 1934 году, главной темой выступления Сталина перед запуганной аудиторией были миролюбивые устремления Советского Союза, находящегося во враждебном окружении. Выводы его, однако, представляли собой решительный разрыв с концепцией коллективной безопасности предыдущего съезда партии. Поскольку на самом деле Сталин объявил советский нейтралитет в конфликте между капиталистами:
«Внешняя политика Советского Союза ясна и понятна:
1. Мы стоим за мир и укрепление деловых связей со всеми странами, стоим и будем стоять на этой позиции, поскольку эти страны будут держаться таких же отношений с Советским Союзом, поскольку они не пытаются нарушить интересы нашей страны»[442].
Чтобы убедиться в том, что тупоголовые капиталистические лидеры не упустили главного, Сталин повторил почти дословно основной аргумент статьи из «Ньюс кроникл»: что, поскольку демократические страны и Германия имеют одинаковую социальную структуру, различия между Германией и Советским Союзом не более непреодолимы, чем различия между любой другой капиталистической страной и Советским Союзом. Подводя итог, он высказал свою решимость сохранить свободу действий и продать готовность Москвы в надвигающейся войне тому, кто даст больше всех. В своей фразе Сталин торжественно пообещал «соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками»[443]. По существу, Сталин пригласил нацистскую Германию выступить на торгах с инициативным предложением.
