Молотова столь напыщенное предложение совершенно не заинтересовало. Германия еще не овладела тем, что намеревалась предложить, а Советский Союз не нуждался в Германии, чтобы завоевать эти территории для себя. Выразив в принципе готовность присоединиться к Трехстороннему пакту, Молотов немедленно обусловил эту уступку заявлением о том, что «потребуется точность при разграничении этих сфер влияния на довольно длительный срок»[461]. Это, конечно, нельзя было завершить в рамках одной поездки в Берлин, и потребовались бы дополнительные консультации, в частности, ответный визит Риббентропа в Москву.
Во второй половине того же дня Молотов встретился с Гитлером в только что отстроенной и отделанной мрамором канцелярии. Все было обустроено так, чтобы внушить благоговейный трепет пролетарскому министру из Москвы. Молотов был проведен по широкому коридору, по обеим сторонам которого с интервалом в несколько метров высокорослые эсэсовцы в черных мундирах становились по стойке «смирно» и вскидывали руки в нацистском приветствии. Двери в кабинет Гитлера доходили до самого потолка, и их распахнули двое эсэсовцев особенно высокого роста, поднятые вверх руки которых образовывали арку, под которой Молотов был препровожден в помещение, где уже находился Гитлер. Сидя за письменным столом у дальней стены огромного зала, Гитлер несколько секунд молча разглядывал вошедших, а затем вскочил и, не говоря ни слова, пожал руки каждому члену советской делегации. Когда он пригласил их сесть в зоне отдыха, раздвинулись занавеси, и к собравшимся присоединился Риббентроп с группой советников[462].
Продемонстрировав нацистское понимание величественности, Гитлер выложил свою мысль о цели встречи. Он предложил договориться относительно стратегии долгосрочного характера, поскольку как в Германии, так и в Советском Союзе «у кормила власти стоят люди, обладающие достаточным авторитетом, чтобы сподвигнуть свои страны на развитие в определенном направлении»[463]. Гитлер, оказывается, имел в виду разработку вместе с Советским Союзом своеобразной совместной «доктрины Монро» для Европы и Африки, а также раздел колониальных территорий между ними.
Демонстрируя, что он ни в малейшей степени не был напуган таким приемом, по всей вероятности, почерпнутым из представлений о великолепии какой-то венской оперетты, Молотов занялся постановкой конкретных вопросов: в чем конечная цель Трехстороннего пакта? Как Гитлер определяет провозглашенный им «новый порядок»? Что такое «расширенная азиатская сфера влияния»? Каковы германские намерения на Балканах? Сохраняется ли до сих пор понимание того, что Финляндия находится в советской сфере влияния?
Никто еще не беседовал с Гитлером подобным образом и не подвергал его такого рода перекрестному допросу. В любом случае Гитлер не был заинтересован в том, чтобы ограничивалась свобода действий Германии там, куда способны были добраться его армии, — и уж, конечно, не в Европе.
На следующий день встрече с Гитлером предшествовал простой спартанский завтрак, но существенного продвижения вперед так и не произошло. Гитлер, по обыкновению, начал с продолжительного монолога, во время которого объяснял, как намерен поделить мир вместе со Сталиным:
«После завоевания Англии Британская империя будет разделена как крупнейшее в мире обанкротившееся имение. …И внутри этого обанкротившегося имения для России найдется доступ к незамерзающему и по-настоящему открытому океану. Пока что всего 45 миллионов англичан правят 600 миллионами жителей Британской империи. Он собирается это меньшинство разрушить…
При данных обстоятельствах возникают перспективы мирового масштаба. …Участие России в решении этих проблем вполне могло бы быть организовано. Все страны, которые могли бы быть заинтересованы в обанкротившемся владении, должны будут прекратить споры друг с другом и заняться исключительно разделом Британской империи»[464].
Ответив с долей язвительности, что он согласен с тем, что ему стало понятно, Молотов пообещал доложить остальное Москве. Согласившись в принципе с заявлением Гитлера о том, что у Советского Союза и Германии нет конфликтующих интересов, Молотов немедленно решил проверить это утверждение на практике. И спросил, какой будет реакция Германии, если Советский Союз выдаст гарантию Болгарии, сходную с той, что Германия выдала Румынии (это, по существу, заблокировало бы дальнейшее распространение германского влияния на Балканы). И что будет, если Советский Союз аннексирует Финляндию? Со всей очевидностью принцип самоопределения не входил в число принципов советской внешней политики, и Сталин не поколебался бы аннексировать территории, заселенные нерусским населением, если бы был уверен в невмешательстве Германии. Похороненными оказались не только территориальные, но и моральные принципы версальского урегулирования.
