В сентябре 1941 года Соединенные Штаты перешли черту, отделявшую их от прямого участия в военных действиях. Приказ Рузвельта о передаче британскому флоту данных о местонахождении германских подводных лодок рано или поздно неизбежно привел бы к какому-то столкновению. 4 сентября 1941 года американский эсминец «Грир» был торпедирован, когда передавал британским самолетам сигналы о местонахождении германской подводной лодки. 11 сентября, не вдаваясь в обстоятельства, Рузвельт осудил германское «пиратство». Сравнивая германские подводные лодки с гремучей змеей, свернувшейся в кольцо перед прыжком, он распорядился, чтобы флот Соединенных Штатов топил «при обнаружении» любые германские или итальянские подводные лодки, замеченные в ранее установленной зоне американской обороны, распространившейся вплоть до Исландии. В практическом плане Америка находилась в состоянии войны на море с державами «оси»[525].
Одновременно Рузвельт принял вызов со стороны Японии. В ответ на оккупацию Японией Индокитая в июле 1941 года он аннулировал торговый договор с Японией, запретил продажу ей металлолома и поддержал голландское правительство в изгнании, решившее запретить экспорт нефти в Японию из Голландской Ост-Индии (современной Индонезии). Этот нажим привел к переговорам с Японией, начавшимся в октябре 1941 года. Рузвельт выдал инструкции американской делегации на переговорах требовать от Японии возвращения всех захваченных территорий, включая Маньчжурию, ссылаясь на прежний отказ Америки «признать» подобные акты.
Рузвельт должен был знать, что Япония ни при каких обстоятельствах на это не пойдет. 7 декабря 1941 года, повторяя начало Русско-японской войны, Япония неожиданно напала на Перл-Харбор и уничтожила значительную часть американского Тихоокеанского флота. 11 декабря Гитлер, присоединившись ранее к трехстороннему договору с Японией и Италией, объявил войну Соединенным Штатам. Почему Гитлер тем самым позволил Рузвельту сконцентрировать военные усилия Америки против страны, которую Рузвельт всегда считал главным противником, никто не сумел убедительно объяснить.
Вступление Америки в войну ознаменовало кульминацию исключительных дипломатических усилий великого и смелого лидера. Менее чем за три года Рузвельт сумел вовлечь свой твердо настроенный изоляционистски народ в мировую войну. Еще в мае 1940 года 64 процента американцев считали сохранение мира наиболее важной задачей, чем разгром нацистов. Полтора года спустя, в декабре 1941 года, как раз накануне нападения на Перл-Харбор, соотношение изменилось в противоположном направлении — только 32 процента предпочли мир предотвращению нацистского триумфа[526].
Рузвельт добивался этой цели терпеливо и неуклонно, готовя свой народ шаг за шагом к неизбежностям, которые встанут перед ними. Его аудитория пропускала его слова через сито собственных предубеждений и не всегда понимала, что конечной целью президента является война, хотя и не сомневалась в том, что речь идет о конфронтации. На деле Рузвельт не столько стремился к войне, сколько к разгрому нацистов; просто со временем становилось ясно, что нацистов можно будет победить, лишь если Америка вступит в войну.
То, что вступление в войну показалось столь внезапным американскому народу, случилось в силу трех факторов: у американцев не было опыта вступления в войну из соображений безопасности за пределами Западного полушария; многие верили, что европейские демократии сумеют сами справиться с агрессором, в то время как немногие понимали суть дипломатической деятельности, предшествовавшей японскому нападению на Перл-Харбор или поспешному объявлению Гитлером войны Соединенным Штатам. Изоляционизм настолько глубоко укоренился в сознании американцев, что понадобилось сбросить бомбы на Перл-Харбор, чтобы США вступили в войну на Тихом океане, а также что в Европе именно Гитлер объявил войну Соединенным Штатам, а не наоборот.
Начав враждебные действия, державы «оси» разрешили мучившую Рузвельта дилемму, как сподвигнуть американский народ на вступление в войну. Если бы Япония сосредоточила атаку на Юго-Восточной Азии, а Гитлер не объявил бы войну Соединенным Штатам, задача Рузвельта направить ход мысли народа в русло своих взглядов была бы значительно сложнее. В свете провозглашенных Рузвельтом морально-стратегических убеждений нет ни малейшего сомнения в том, что в итоге он нашел бы какой-нибудь способ подключить Америку к борьбе, которую считал столь решающей для будущего свободы и безопасности Америки.
Последующие поколения американцев гораздо выше оценили полнейшую откровенность своего главы исполнительной власти. Но тем не менее Рузвельт, как и Линкольн, чувствовал, что на карту поставлена сама возможность выживания страны и сохранения ею собственных ценностей и что только сама история будет возлагать на него ответственность за результаты совершенных им единоличных инициатив. И, как это было с Линкольном, свободные люди обязаны Франклину Делано Рузвельту тем, что мудрость его одинокого существования сейчас воспринимается как должное.
