Такая страстность, лежавшая в основе оппозиции изоляционистов ленд-лизу, была зафиксирована в комментарии по этому поводу 11 марта 1941 года сенатора Артура Ванденберга, одного из наиболее дальновидных ее представителей: «Мы сдали в утиль прощальное обращение к нации Дж. Вашингтона. Мы кинулись прямо в пучину силовой политики и силовых войн Европы, Азии и Африки. Мы сделали первый шаг в направлении, откуда уже после этого не будет пути назад»[520]. Анализ Ванденберга был верен, но необходимость подобного поведения была продиктована обстановкой в мире; и заслугой Рузвельта является то, что он распознал ее.
После предложения о введении ленд-лиза Рузвельт с каждым проходящим месяцем все очевиднее демонстрировал свою решимость добиваться приближения победы над нацистами. Еще до принятия закона главы британского и американского генеральных штабов, предвидя его одобрение, встретились, чтобы проинвентаризировать ресурсы, которые могли бы быть использованы. Во время встречи они также начали обсуждать планирование на то время, когда Соединенные Штаты станут активным участником этой войны. Для этих штабистов оставалось уточнить лишь время конкретного вступления Америки в войну. Рузвельт не парафировал так называемого соглашения «АБС-1», согласно которому в случае войны приоритет будет отдаваться боевым действиям против Германии. Но было ясно, что это сделано из-за важных внутренних обстоятельств и конституционных ограничений, а не было следствием какой-либо двусмысленности по поводу его целей.
Зверства нацистов все больше стирали разницу между борьбой за утверждение американских ценностей и борьбой за безопасность Америки. Гитлер зашел так далеко, попирая общепринятые нормы морали, что борьба против него превращала триумф добра над злом в битву ради простого выживания. Так, в январе 1941 года Рузвельт подытожил цели Америки понятием, которое он назвал «четырьмя свободами»: свободой слова, свободой вероисповедания, свободой от нужды и свободой от страха. Эти цели шли гораздо дальше целей любой из предыдущих европейских войн. Даже Вильсон не провозглашал такого рода социальную задачу, как свободу от нужды, в качестве цели войны.
В апреле 1941 года Рузвельт сделал еще один шаг к участию в войне, дав разрешение на заключение с датским представителем в Вашингтоне (в ранге посланника) соглашения, разрешающего американским вооруженным силам оккупировать Гренландию. Поскольку Дания находилась под германской оккупацией и поскольку не существовало датского правительства в изгнании, дипломат, лишенный страны, принял на себя решение «дать согласие» на создание американских баз на датской земле. Одновременно Рузвельт в частном порядке проинформировал Черчилля, что отныне американские суда будут патрулировать северную часть Атлантического океана к западу от Исландии — покрывая примерно две трети пространства всего океана, — и «официально оглашая местоположение судна или самолета возможного агрессора в случае его обнаружения в патрулируемой зоне»[521]. Через три месяца по приглашению местного правительства американские войска высадились в Исландии, еще одном владении Дании, чтобы заменить там британские войска. Затем без одобрения конгресса Рузвельт объявил всю территорию между этими датскими владениями и Северной Америкой частью системы обороны Западного полушария.
В продолжительном радиообращении 27 мая 1941 года Рузвельт объявил чрезвычайное положение и вновь подчеркнул приверженность Америки делу экономического и социального прогресса:
«Мы не примем мир, в котором господствовал бы Гитлер. И мы не примем мир, подобный послевоенному миру 1920-х годов, в котором семена гитлеризма могли бы вновь быть посеяны, и им было бы позволено вырасти.
Мы примем только такой мир, который был бы посвящен делу свободы слова и самовыражения, свободы каждого поклоняться Богу каждому по-своему, свободы от нужды и свободы от страха»[522].
Выражение «не примем» должно было означать, что Рузвельт фактически считает обязанностью Америки вступить в войну ради четырех свобод, если их нельзя достичь иным путем.
