Рузвельт полагался на личные отношения со Сталиным в такой форме, на какую ни за что не пошел бы Черчилль. Когда Гитлер вторгся в Советский Союз, Черчилль объяснял решение Великобритании поддержать Сталина фразой, не содержавшей ни личного, ни морального одобрения: «Если бы Гитлер вторгся в ад, то он [Черчилль] бы замолвил за дьявола словечко в палате общин!»[556] Рузвельт не выказал такой сдержанности. Вскоре после вступления Америки в войну он сделал попытку организовать встречу со Сталиным в Беринговом проливе, не приглашая на нее Черчилля. Это должна была бы быть «неофициальная и совершенно обычная совместная поездка на несколько дней для нас двоих», чтобы достичь «общего понимания вещей». Рузвельт собирался взять с собой только Гарри Гопкинса, переводчика и стенографиста, а свидетелями были бы лишь моржи и чайки[557].
Встреча в Беринговом проливе так никогда и не состоялась. Но две встречи на высшем уровне действительно имели место — в Тегеране с 28 ноября по 1 декабря 1943 года и в Ялте с 4 по 11 февраля 1945 года. И в том, и в другом случае Сталин сделал все возможное, чтобы показать Рузвельту и Черчиллю, что им встреча нужна гораздо больше, чем ему; даже места встреч были выбраны так, чтобы разубедить англичан и американцев в возможности заставить его пойти на уступки. Тегеран был всего лишь в нескольких сотнях километров от советской границы, а Ялта, разумеется, находилась на советской территории. И в том, и в другом случае западным лидерам приходилось преодолеть тысячи километров, что было особенно трудно для такого человека, как Рузвельт, инвалида уже во времена Тегеранской встречи. К моменту Ялтинской конференции президент был смертельно болен.
Ялта стала символом позора с точки зрения формирования облика послевоенного мира. И тем не менее когда проходила эта конференция, советские войска уже давно перешагнули все границы 1941 года и были в состоянии в одностороннем порядке установить советский политический контроль над всей остальной Восточной Европой. Если бы вообще послевоенное устройство должно было стать темой какой-то из встреч на высшем уровне, то самое время обсуждать его было бы в Тегеране, за год и три месяца до Ялты. До этого момента Советский Союз воевал, чтобы избегнуть поражения; во время Тегеранской конференции Сталинградская битва была уже выиграна, победа обеспечена, а сепаратная советско-нацистская сделка была крайне маловероятной.
В Тегеране Рузвельт первоначально планировал остановиться в американской миссии, находившейся на некотором расстоянии от британского и советского посольств, стоявших стена к стене. И потому было постоянное беспокойство по поводу того, что, следуя на заседание на советской или британской территории, Рузвельт может пасть жертвой какого-нибудь бомбометателя, симпатизирующего державам «оси». В силу этого на первом же пленарном заседании, проводившемся в здании американской миссии, Рузвельт принял приглашение Сталина занять виллу на советской территории. Она была меблирована в вычурном пестром стиле советского дизайна внутренних помещений для высших руководителей, и, несомненно, была по такому случаю напичкана подслушивающими устройствами.
Приняв предложение Сталина разместиться у него, Рузвельт не мог послать более мощного сигнала с выражением доверия и доброй воли. И тем не менее этот жест не оказал заметного влияния на стратегию Сталина, суть которой заключалась в суровой критике Черчилля и Рузвельта за задержку с открытием второго фронта. Сталину нравилось заставлять своих собеседников защищаться. В данном случае это было особенно выгодно, поскольку переключало внимание на регион, отдаленный от места предстоящего соперничества. Он заполучил официальное обещание открыть второй фронт во Франции к весне 1944 года. Трое союзников также договорились о полной демилитаризации Германии и о своих будущих зонах оккупации. Однажды, когда Сталин стал настаивать на ликвидации 50 тысяч немецких офицеров, Черчилль покинул зал заседаний и вернулся только после заверений вышедшего за ним вслед Сталина о том, что он пошутил, что в свете ставшего теперь известным массового уничтожения польских офицеров в Катыни, возможно, и не было шуткой[558]. А затем во время частной встречи Рузвельт обрисовал скептически настроенному Сталину идею относительно «четырех полицейских».
