Когда в июне 1944 года союзники высадились в Нормандии и двинулись с запада на восток, судьба Германии была предрешена. А поскольку положение на фронте необратимо переменилось в пользу Сталина, тот стал постепенно завышать свои требования. В 1941 году он просил лишь признания границ 1941 года (допуская возможность их корректировки) и выражал готовность признать базирующихся в Лондоне свободных поляков. В 1942 году он стал жаловаться на состав польского правительства в изгнании. В 1943 году он создал альтернативу ему в виде так называемого Свободного люблинского комитета. К концу 1944 года он признал Люблинскую группу — в которой доминировали коммунисты, — в качестве временного правительства и запретил лондонских поляков. В 1941 году главной заботой Сталина были границы; к 1945 году уже стал политический контроль над территориями, находящимися за пределами этих границ.
Черчилль понимал, что происходит. Но Великобритания стала слишком зависимой от Соединенных Штатов, чтобы предпринимать одиночные инициативы. Да и не была Великобритания достаточно сильной, чтобы противостоять в одиночку все более смелому формированию Сталиным сферы советского влияния в Восточной Европе. В октябре 1944 года Черчилль отважился на почти что донкихотскую затею для решения напрямую со Сталиным будущего Восточной Европы. Во время визита в Москву, продолжавшегося восемь дней, Черчилль составил проект договоренности о разделе сфер влияния и вручил его Сталину. В нем он обрисовал разграничение сфер в форме процентов: Великобритания получала 90 процентов влияния в Греции, а Советский Союз 90 процентов в Румынии и 75 процентов в Болгарии; Венгрия и Югославия были поделены по принципу 50 на 50. Сталин принял этот проект с ходу, хотя Молотов, в лучших советских традициях торга барышников, во время диалога с Иденом попытался урезать британские проценты, отдавая Советскому Союзу большую долю в каждой из восточноевропейских стран, за исключением Венгрии[564].
В британской попытке просматривалось нечто пафосное. Никогда еще сферы влияния не определялись в процентах. Не существовало никаких критериев коэффициента податливости или средств силового понуждения. Влияние всегда определялось присутствием соперничающих армий. Вследствие этого Греция подпадала под влияние Великобритании, с соглашением или без, в то время как все другие страны — за исключением Югославии — становились советскими сателлитами независимо от выделенного им процента. Даже свобода действий у Югославии проистекала не из соглашения между Черчиллем и Сталиным, а из того факта, что эта страна находилась в условиях советской оккупации весьма короткий срок, до этого освободившись от немецкой военной оккупации путем значительных партизанских усилий.
К моменту начала Ялтинской конференции 1945 года ничего не осталось от соглашения между Черчиллем и Сталиным. Советская армия занимала все спорные территории, превращая вопрос о границах в весьма спорную проблему. Более того, она уже начала массово вмешиваться в вопросы внутреннего устройства оккупированных стран.
Будучи уже серьезно больным, Рузвельт должен был лететь с Мальты в крымский аэропорт Саки, а оттуда ехать на машине более 130 километров до Ялты в течение почти пяти часов по трудной, заснеженной дороге. Его апартаменты размещались в трех комнатах Ливадийского дворца. (В XIX веке Ливадия была любимым зимним курортом царей: в 1877 году именно там Александр II планировал вторжение на Балканы; а в 1911 году царь Николай II выстроил на возвышающихся над Черным морем утесах дворец из белого гранита, который и стал местом конференции «Большой Тройки»).
Тактика участников встречи не изменилась со сменой окружающей обстановки. Черчилль очень хотел обсудить вопросы послевоенного политического устройства, однако против этого возражали двое его коллег, каждый из которых добивался своих собственных четких целей. Рузвельт стремился заключить соглашение по вопросу о порядке голосования в Организации Объединенных Наций и застолбить советское участие в войне с Японией. Сталин был весьма рад обсуждению этих обеих тем, поскольку затраченное на них время уже не даст возможности обсудить Восточную Европу, и поскольку он очень хотел (а не отмахивался от нее, как полагали некоторые американцы) вступить в войну с Японией, что давало ему возможность принять участие в дележе плодов также и этой победы.
