Именно в этом духе Дэвис докладывал Трумэну. При всем величии Черчилля, с точки зрения Дэвиса, он был «первым, последним и на все времена» великим англичанином, более всего заинтересованным в сохранении положения Англии в Европе, чем в сохранении мира[590]. Адмирал Лихи, первоначально рузвельтовский, а теперь трумэновский начальник штаба Верховного главнокомандующего вооруженными силами США, подтвердил, что точка зрения Дэвиса была широко распространена, и сопроводил доклад Дэвиса следующим замечанием: «Это соответствует нашей штабной оценке поведения Черчилля во время войны»[591].
Ничто лучше не иллюстрирует острую реакцию Америки на
Гопкинсу, который несколько раз посещал Москву в качестве эмиссара военного времени, атмосфера его параллельной миссии показалась чрезвычайно благоприятной. Даже с учетом этого, вполне вероятно, что его встречи со Сталиным непреднамеренно углубили пропасть по вопросу о Восточной Европе и ускорили начало холодной войны. Поскольку Гопкинс следовал модели поведения военных лет, предпочитая делать акцент на гармонии, а не на конфронтации. Он не рискнул сообщить Сталину, до какой степени его курс может привести к серьезным неприятностям из-за всполошившейся американской общественности. На протяжении всей своей дипломатической карьеры Гопкинс действовал, исходя из той предпосылки, что любые разногласия можно уладить в атмосфере понимания и доброй воли — таких категорий, которые, начнем с того, практически находились вне пределов сталинского понимания.
Сталин виделся с Гопкинсом шесть раз в конце мая и начале июня. Применяя обычную тактику и загоняя собеседника в положение обороняющегося, Сталин пожаловался на прекращение ленд-лиза и общее охлаждение советско-американских отношений. Он предупредил, что Советский Союз никогда не уступит давлению, — стандартный дипломатический прием, используемый, когда участник переговоров ищет способ сохранить лицо и определить при этом, каких от него хотят уступок, не делая намека на то, что он на них пойдет. Сталин намеревался показать, что не понимает озабоченности Америки в связи со свободными выборами в Польше. В конце концов, ведь Советский Союз не поднимал сходного вопроса применительно к Италии и Бельгии, где выборы тоже еще не прошли. Почему западные страны должны интересоваться положением в Польше и государствах дунайского бассейна, находящихся так близко от советских границ?
Гопкинс и Сталин обменивались уколами без особых результатов, причем Гопкинс так и не сумел дать понять Сталину, что американцы вполне серьезно озабочены вопросами самоопределения Восточной Европы. Более того, Гопкинс продемонстрировал присущую практике большинства американских участников переговоров склонность выдвигать даже свои бесспорно сильные позиции в такой манере, которая не позволяет предполагать какую-либо непримиримость. В ожидании компромисса они дают возможность своему собеседнику найти достойный выход из положения. Оборотной стороной подобного подхода является то, что, когда участники переговоров с американской стороны теряют веру в добрую волю своих партнеров, они имеют тенденцию становиться непреклонными, а по временам и чрезмерно жесткими.
Слабость переговорного стиля Гопкинса усугублялась тем, что оставался еще огромный запас доброй воли в отношении Сталина и Советского Союза, сохранившийся со времени военного союзничества. К июню 1945 года Сталин в одностороннем порядке установил как восточные, так и западные границы Польши, грубо насадил в правительство советских марионеток и откровенно нарушил данное в Ялте обещание провести свободные выборы. Даже в данных обстоятельствах Гарри Гопкинс счел для себя возможным назвать советско-американские разногласия в разговоре со Сталиным «цепью событий, каждое само по себе малозначительное, но накопившихся из-за польского вопроса»[592]. Опираясь на тактику Рузвельта времен Тегерана и Ялты, он попросил Сталина умерить свои требования по Восточной Европе с тем, чтобы снять давление на администрацию Трумэна внутри страны.
