В конце концов, орбита советских сателлитов формировалась постепенно и отчасти по недосмотру. Анализируя речь Сталина с призывом о трех пятилетках, Джордж Кеннан писал в своей знаменитой «Длинной телеграмме», как Сталин отреагирует на серьезное давление извне: «Нападение на СССР, губительное для тех, кто его осуществит, приостановит строительство социализма в СССР, и должно быть, следовательно, предотвращено
Сталин сумел навязать Восточной Европе границы, не подвергая себя неоправданному риску, поскольку его войска уже оккупировали те территории. Но когда дело дошло до введения на этих территориях режимов советского типа, он оказался более осмотрительным. В первые два послевоенных года только Югославия и Албания установили у себя коммунистические диктатуры. Другие пять стран, которые позднее стали советскими сателлитами — Болгария, Чехословакия, Венгрия, Польша и Румыния, — имели коалиционные правительства, где коммунисты были самой сильной, но не безраздельно правящей партией. Две из этих стран — Чехословакия и Венгрия — провели выборы в первый же год после войны, и у них была настоящая многопартийная система. Да, конечно, велось систематическое преследование некоммунистических партий, особенно в Польше, но еще не практиковалось прямое их подавление Советами.
Еще в сентябре 1947 года Андрей Александрович Жданов, который какое-то время считался ближайшим соратником Сталина, выделял две категории государств, входивших, согласно его терминологии, в «антифашистский фронт» Восточной Европы. В речи, провозглашающей образование Коминформа, формального объединения коммунистических партий мира, пришедшего на смену Коминтерну, он назвал Югославию, Польшу, Чехословакию и Албанию «странами новой демократии» (что довольно странно звучало применительно к Чехословакии, где коммунистический переворот еще не произошел). Болгария, Румыния, Венгрия и Финляндия были помещены в другую, пока еще безымянную категорию[615].
Означало ли это, что вариант Сталина на случай отступления по Восточной Европе предусматривал предоставление этим странам статуса, аналогичного тому, который был у Финляндии, — демократического национального государства, но уважающего советские интересы и озабоченности? Пока не будут раскрыты советские архивы, мы вынуждены довольствоваться догадками. Зато мы знаем наверняка, что, хотя Сталин говорил Гопкинсу в 1945 году, что он хочет иметь дружественное, но не обязательно коммунистическое правительство в Польше, его клевреты на деле занимались абсолютно противоположным. Два года спустя, когда Америка приступила к осуществлению греко-турецкой программы помощи и формировала из трех западных оккупационных зон Германии государство, ставшее позднее известным как Федеративная Республика (см. восемнадцатую главу), Сталин имел очередную беседу с американским государственным секретарем. В апреле 1947 года через полтора года тупиковых, по сути, и все более острых по форме встреч министров иностранных дел четырех держав и целой серии советских угроз и односторонних шагов, Сталин пригласил государственного секретаря Маршалла на продолжительную встречу. Во время этой встречи он подчеркнул, что придает огромное значение всеобъемлющей договоренности с Соединенными Штатами. Тупики и конфронтации, как утверждал Сталин, «являются как бы первым боем, разведкой боем»[616]. Сталин заявлял, что компромисс возможен по
Если Сталин говорил серьезно, то мастер расчетов просчитался. Поскольку, коль скоро вера Америки в его добрую волю была уже разрушена, путь назад для него становился нелегким. Сталин зашел слишком далеко, так как никогда не понимал психологии демократических стран, особенно Америки. В результате появился «план Маршалла», Североатлантический альянс и наращивание Западом военных потенциалов, что не входило в его условия игры.
