Черчилль почти наверняка был прав: лучшим временем для политического урегулирования был период сразу же после окончания войны. Сделал бы Сталин в то время значительные уступки или нет, зависело тогда от правильности выбора времени для переговоров и от серьезности, с которой ему были бы поданы предложения и обрисованы последствия его отказа. Чем скорее после окончания войны это бы состоялось, тем больше были бы шансы на успех при минимальных потерях. По мере ускорения ухода Америки из Европы ухудшалось переговорное положение Запада, по крайней мере, до прихода «плана Маршалла» и НАТО.
На момент беседы Сталина с Маршаллом в 1947 году советский диктатор переоценил свои возможности. Теперь в Америке ему так же не доверяли, как раньше он наслаждался ее доброй волей. Даже если скачок Америки от доброй воли в чистом виде к неприкрытой подозрительности зашел слишком далеко, он, тем не менее, явился отражением новых международных реалий. Теоретически можно было бы укрепить единый фронт демократий, одновременно ведя переговоры с Советским Союзом по поводу всеобщего урегулирования. Но американские лидеры и их коллеги в Западной Европе были убеждены, что согласие и моральный дух Запада были слишком хрупкими, чтобы испытывать их двойственностью стратегии действия по двум направлениям. Как во Франции, так и в Италии коммунисты являлись второй по величине партией. Федеративная Республика Германии, которая тогда находилась в процессе формирования, разошлась по вопросу поиска национального единства посредством политики нейтралитета. В Великобритании так же, как и в Соединенных Штатах, громкий голос движения за мир бросал вызов нарождающейся политике «сдерживания».
В радиообращении 28 апреля государственный секретарь Маршалл указал, что Запад в своих отношениях с Советским Союзом прошел точку невозврата. Он отверг сталинский намек на компромисс на том основании, что «мы не можем игнорировать связанный с этим фактор времени. Восстановление Европы идет гораздо более медленными темпами, чем мы надеялись. Дезинтеграционные силы становятся все более очевидными. Состояние здоровья больного ухудшается, в то время как доктора проводят консультации. И потому я полагаю, что действие не может ждать компромисса путем взятия измором. …Любые возможные действия, направленные на то, чтобы справиться с этими насущными проблемами, должны быть предприняты незамедлительно»[618].
Америка предпочла западное единство переговорам Востока с Западом. Другого выбора у нее действительно не было, так как она не хотела рисковать, следуя намекам Сталина только для того, чтобы понять, что он использует переговоры для подрыва нового международного порядка, который пыталась создать Америка. Сдерживание стало ведущим принципом западной политики, и оно оставалось таковым на протяжении последующих 40 лет.
В конце 1945 года авторы американской политики растерялись. Потсдам и последовавшие за ним конференции министров иностранных дел сошли на нет. Сталин, казалось, навязывал свою волю Восточной Европе, не обращая ни малейшего внимания на американские взывания к демократии. В Польше, Болгарии и Румынии американские дипломаты постоянно наталкивались на советскую непримиримость. В побежденных Германии и Италии Москва, похоже, забыла значение слова «партнерство». Что оставалось делать американским политикам со всем этим?
Весной 1946 года Трумэн начал решение этого вопроса, когда он перешел к «жесткой» политике, потребовав от Советов ухода из (Иранского) Азербайджана. Но сделал он это в вильсоновской манере. Как и Рузвельт, Трумэн отрицал баланс сил, пренебрегал поисками оправдания американским действиям в рамках понятия безопасности и стремился везде, где это возможно, обосновывать их общими принципами, применимыми ко всему человечеству и находящимися в соответствии с новым Уставом Организации Объединенных Наций. Трумэн воспринимал надвигающуюся борьбу между Соединенными Штатами и Советским Союзом как схватку между добром и злом, а не как имеющую отношение к сферам политического влияния.
