И тем не менее сферы влияния на самом деле появлялись, независимо от того, как называли их американские государственные деятели, и им суждено было существовать на протяжении четырех десятилетий, пока не настал крах коммунизма. Под руководством Соединенных Штатов произошла консолидация западных оккупационных зон Германии, в то время как Советский Союз стал превращать страны Восточной Европы в свои придатки. Бывшие державы «оси» — Италия, Япония, а после 1949 года и Федеративная Республика Германии — постепенно двигались к союзу с Соединенными Штатами. Хотя Советский Союз начал укреплять свое господство в Восточной Европе посредством Варшавского договора, этот номинально существовавший союз крепился только силой принуждения. Одновременно Кремль делал все от него зависящее, чтобы помешать процессу консолидации Запада, путем содействия партизанской войне в Греции и поддержки массовых выступлений западноевропейских коммунистических партий, особенно во Франции и в Италии.
Американские руководители знали, что им следует противостоять дальнейшей советской экспансии. Но национальная традиция вынуждала их искать оправдание этому противодействию практически на любой основе, кроме призыва к установлению традиционного баланса сил. Поступая так, американские руководители не лицемерили. Когда они наконец осознали, что идея Рузвельта относительно «четырех полицейских» не может быть воплощена в жизнь, они предпочли истолковывать такой ход развития как временное отступление на пути к гармоничному в своей основе мировому порядку. Тут они столкнулись с вызовом философского свойства. Была ли советская неуступчивость просто преходящей фазой, которую Вашингтону следует переждать? Либо американцы, как предположил вице-президент Генри Уоллес и его последователи, стали невольной причиной параноидальных ощущений у Советов, так как были не в состоянии должным образом донести свои мирные намерения до Сталина? Действительно ли Сталин отвергает послевоенное сотрудничество с самой сильной нацией в мире? Неужели он не хочет быть другом Америки?
Пока в высоких политических кругах Вашингтона рассматривались эти вопросы, прибыл документ, составленный одним из экспертов по России, неким Джорджем Кеннаном, дипломатом сравнительно невысокого ранга из американского посольства в Москве, который должен был стать философской и концептуальной базой осмысления внешней политики Сталина. Этот один из редких докладов из посольств, которому было суждено изменить взгляд Вашингтона на мир, стал известен как «Длинная телеграмма»[619]. Кеннан утверждал, что Соединенным Штатам следует перестать винить самих себя за советскую неуступчивость; истоки советской внешней политики коренятся внутри самой советской системы. По существу, как он рассуждал, советская внешняя политика представляет собой сплав коммунистического идеологического рвения и старомодного царского экспансионизма.
Согласно Кеннану, коммунистическая идеология занимала центральное место в сталинском подходе к миру. Сталин рассматривал западные капиталистические державы как неизменно враждебные. Трения между Советским Союзом и Америкой, таким образом, не проистекают из какого-либо недопонимания или недоразумений в контактах между Вашингтоном и Москвой, но являются присущими для восприятия Советским Союзом внешнего мира:
«В этой [коммунистической] догме, основанной на альтруизме целей, они нашли оправдание своего инстинктивного страха перед внешним миром, оправдание диктатуры, без которой они не представляли себе управления государством, оправдание жестокости, без которой они не могли обойтись, жертв, которые они считали своим долгом принести. Во имя марксизма они жертвовали любыми моральными ценностями в своих методах и тактике. Сегодня они не могут без этого обойтись. Это фиговый листок их моральной и интеллектуальной респектабельности. Без этого они бы предстали перед лицом истории в лучшем случае в конце длинной череды жестоких и расточительных российских правителей, которые неумолимо подталкивали страну к достижению новых вершин военной мощи для того, чтобы обеспечить внешнюю безопасность своего слабого внутреннего политического режима…»[620]
С незапамятных времен, как утверждал Кеннан, цари стремились расширить свои владения. Они старались подчинить себе Польшу и превратить ее в зависимую страну. Они рассматривали Болгарию как входящую в российскую сферу влияния. Они также рвались овладеть незамерзающим портом на Средиземном море, обеспечивающим контроль над черноморскими проливами.
