Для Черчилля уже имела место политика с позиции силы; с точки зрения американского руководства, ее еще требовалось создать. Черчилль думал о переговорах как о способе приравнивания силы дипломатии. И хотя он никогда не высказывался конкретно, из его публичных заявлений четко вытекает, что он имел в виду своего рода дипломатический ультиматум со стороны западных демократических стран. Американские руководители пасовали перед использованием собственной атомной монополии даже в качестве угрозы. Черчилль желал сузить район советского влияния, но был готов сосуществовать с советским государством в ограниченных масштабах. Американские лидеры всеми фибрами своей души испытывали отвращение к сферам влияния. Они хотели добиться уничтожения, а не сужения сфер проникновения своего оппонента. Они предпочитали ждать полной победы и краха коммунизма, в каком бы отдаленном будущем это ни случилось, и реализации вильсонианского решения проблемы мирового порядка.
Расхождение сводилось к различию между историческим опытом Великобритании и Америки. Общество, к которому принадлежал Черчилль, было слишком хорошо знакомо с несовершенными результатами; Трумэн и его советники придерживались традиции, согласно которой, если проблема четко очерчена, ее обычно разрешали с привлечением обширных ресурсов. Отсюда вытекает отдаваемое Америкой предпочтение окончательным решениям и ее недоверие к такого рода компромиссам, которые стали коньком Великобритании. У Черчилля не было концептуальных затруднений в одновременном сочетании создания плацдарма с позиции силы с ведением активной дипломатии, жестко нацеленной на урегулирование. Американские руководители воспринимали эти усилия как последовательные этапы — точно так же, как они это делали во время Второй мировой войны и будут делать это вновь в Корее и Вьетнаме. Американская точка зрения возобладала, поскольку Америка была сильнее Великобритании и поскольку Черчилль в качестве лидера британской оппозиции не имел возможности настаивать на реализации своей стратегии.
В конечном счете наиболее громкий и настойчивый вызов американской политике раздался не со стороны «реалистической школы» Липпмана или со стороны философии Черчилля, мыслящего категориями баланса сил, а со стороны традиции, уходящей глубокими корнями в почву, породившую американское радикальное мышление. В то время как и Липпман, и Черчилль соглашались с основополагающей предпосылкой администрации Трумэна относительно серьезной угрозы со стороны советского экспансионизма и лишь расходились в конкретной стратегии противодействия этому, радикальные критики отвергали абсолютно все аспекты политики сдерживания. Генри Уоллес, вице-президент в период третьего срока пребывания Рузвельта на посту президента, а при Трумэне побывавший министром сельского хозяйства и министром торговли, был главным представителем этого направления.
Продукт американской популистской традиции, Уоллес проявлял типичное для янки неизменное недоверие к Великобритании. Как и большинство американских либералов со времен Джефферсона, он настаивал на том, что «те же самые моральные принципы, которыми руководствуются в частной жизни, должны быть также определяющими в международных делах»[661]. По мнению Уоллеса, Америка утратила моральные ориентиры и проводит свою внешнюю политику, основываясь на «макиавеллистских принципах обмана, применения силы и недоверия», как заявил он, выступая в Мэдисон-сквер-гарден 12 сентября 1946 года[662]. А поскольку предрассудки, ненависть и страх как раз и являются коренными причинами международных конфликтов, Соединенные Штаты не имеют морального права вмешиваться в дела за рубежом, пока не искоренят это зло у себя дома.
Новый радикализм возродил историческое представление об Америке как о маяке свободы, но по ходу дела обернулся против самого себя. Постулирование морального знака равенства между американскими и советскими действиями стало характерной чертой радикальной критики в течение всего периода холодной войны. Сама идея международной ответственности Америки выглядела в глазах Уоллеса примером высокомерия власти. Британцы, как утверждал он, обманом заставляли доверчивых американцев таскать для них каштаны из огня: «Британская политика явно направлена на провоцирование недоверия между Соединенными Штатами и Россией и, таким образом, на подготовку почвы для Третьей мировой войны»[663].
Для Уоллеса трактовка Трумэном сути конфликта как конфликта между демократией и диктатурой была чистейшей воды вымыслом. В 1945 году, когда советские послевоенные репрессии стали все более очевидными, а жестокость коллективизации была широко признана, Уоллес заявил, что «сегодняшние русские обладают большей политической свободой, чем когда бы то ни было». Он также обнаружил «признаки возрастающей религиозной терпимости» в СССР и утверждал, что «отсутствует серьезный конфликт между Соединенными Штатами и Советским Союзом»[664].
