С учетом всех этих своих качеств доктрина сдерживания была той самой теорией, которая помогала Америке более четырех десятилетий созидания, борьбы и в итоге привела страну к триумфу. Жертвой ее двусмысленного характера оказались не народы, на защиту которых встала Америка, — в целом успешно, — а американское сознание. Истязая себя традиционным стремлением к моральному совершенству, Америка вышла из борьбы, которую она вела на протяжении жизни более чем одного поколения, измученной от напряжения и противоречий, но достигнувшей почти всего, что она поставила своей целью достичь.
Соединенные Штаты не «вернули своих парней домой» из Европы, как предполагал Рузвельт. Вместо этого Америка оказалась глубоко вовлеченной в европейские дела, занявшись учреждением институтов и реализацией программ, чтобы не допустить посягательств со стороны Советов и оказывать давление на советскую сферу влияния везде, где только можно.
В течение трех лет политика сдерживания срабатывала, как и было задумано. Североатлантический альянс служил укрепленной крепостью, защищающей от советской экспансии, а «план Маршалла» укреплял Западную Европу в социально-экономическом плане. Программа помощи Греции и Турции отразила советскую угрозу в Восточном Средиземноморье, а Берлинский воздушный мост показал, что демократические страны готовы пойти на риск войны, чтобы отразить угрозу своим установленным правам. В каждом из этих случаев Советский Союз давал ход назад, чтобы не идти на прямое столкновение с Соединенными Штатами.
Но у теории сдерживания был крупный недостаток, вынуждавший американских руководителей действовать, исходя из двух ошибочных предположений. Во-первых, из предположения о том, что их проблемы будут носить столь же недвусмысленный четко выраженный характер, как и во время Второй мировой войны. И во-вторых, исходя из того, что коммунисты будут пассивно ждать, когда же рухнет их собственное правление, как это обусловливалось в соответствии с теорией сдерживания. Ими вообще не рассматривалась возможность того, что коммунисты могли бы попытаться осуществить где-нибудь прорыв, выбрав в качестве цели район максимальной политической или стратегической сложности для Соединенных Штатов.
Теорию сдерживания удалось преподнести трудно поддающемуся уговорам конгрессу благодаря Европе. Страх перед советским вторжением в Средиземноморье способствовал принятию программы помощи Греции и Турции, а опасность советского нападения на Западную Европу привела к созданию Организации Североатлантического договора. Возможность советского прорыва в других местах воспринималась не более как побочная гипотеза, если вообще приходила в голову.
И 25 июня 1950 года Америка внезапно оказалась перед лицом последствий двусмысленности самой сущности политики сдерживания. Тогда она столкнулась с агрессией со стороны коммунистического государства-суррогата против страны, по поводу которой Вашингтон заявил, что она находится за пределами оборонного периметра Соединенных Штатов. А за год до этого из нее были выведены американские войска. Агрессором явилась Северная Корея, а жертвой — Южная Корея, оба эти государства находились, насколько это возможно, максимально далеко от Европы, являвшейся центром американской стратегии. И тем не менее буквально через несколько дней после северокорейского нападения Трумэн в спешке собирает экспедиционный корпус из числа плохо обученных оккупационных войск, находящихся в Японии, чтобы осуществить стратегию местной обороны, которая никогда не предусматривалась американской системой военного планирования или представлялась в процессе слушаний в конгрессе. Американская послевоенная политическая и стратегическая доктрина просто проигнорировала возможность подобного рода агрессии.
Американские руководители определили лишь два вероятных случая возникновения войны: неожиданное советское нападение на Соединенные Штаты или вторжение Красной Армии в Западную Европу. «Планы обеспечения национальной безопасности, — свидетельствовал в 1948 году генерал Омар Н. Брэдли, занимавший тогда должность начальника штаба сухопутных сил, — должны рассматривать возможность превращения Соединенных Штатов в объект авиационного и воздушного нападения в самом начале конфликта. Вероятность и практическая осуществимость подобного нападения возрастает день ото дня. …Мы (поэтому) вынуждены будем немедленно захватить базы, с которых противник мог бы атаковать нас с воздуха. Затем нам следует предпринять немедленную контратаку… предпочтительнее воздушную. …Чтобы осуществить наши контрудары, нужны будут базы, которых у нас сейчас нет. Захват и удержание (этих) баз потребуют участия некоторых подразделений сухопутных войск[671].
