С другой стороны, какого рода наказание сопоставимо с приверженностью ограниченному характеру войны? Для стратегии ограниченной войны, в которую — прямо или косвенно — вовлечены сверхдержавы, присущей является физическая возможность любой из сторон повышать ставки: именно это придает им статус сверхдержавы. Следовательно, должен нарушаться баланс. Та сторона, которая сумеет убедить другую в том, что она готова идти на бо́льший риск, получит преимущество. В Европе Сталин, вопреки любому разумному анализу соотношения сил, сумел обманом убедить демократии в том, что его готовность дойти до грани (и преступить ее) превосходит их готовность. В Азии коммунистическая сторона получила подкрепление в виде нависшей угрозы со стороны Китая, который только что был захвачен коммунистами и обрел возможность поднять ставки в игре, даже не вовлекая напрямую Советский Союз. Демократические страны, таким образом, в большей степени опасались эскалации, чем их оппоненты, — или, по крайней мере, сами демократии так считали.
Другим сдерживающим фактором в американской политике была приверженность многостороннему подходу через Организацию Объединенных Наций. В начале Корейской войны Соединенные Штаты имели широкую поддержку со стороны таких стран НАТО, как Великобритания и Турция, которые послали в Корею значительные войсковые контингенты. Хотя этим странам была совершенно безразлична судьба Кореи, они поддержали принцип коллективных действий, который позднее мог бы найти применение в их собственной обороне. Когда цель была достигнута, большинство членов Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций с меньшей готовностью брали на себя дополнительный риск, связанный с осуществлением наказания. Таким образом, Америка оказалась вовлеченной в ограниченную войну, доктрина которой у нее отсутствовала, и обороняла отдаленную страну, в которой, согласно собственному же заявлению США, у нее не было стратегического интереса. Попав в двусмысленное положение, Америка не испытывала какого-либо национального стратегического интереса на Корейском полуострове; ее принципиальной целью было продемонстрировать, что существует наказание за агрессию. Чтобы заставить Северную Корею заплатить за это, не опасаясь развязывания более широкомасштабной войны, Америка должна была убедить страны, способные на эскалацию, особенно Советский Союз и Китай, в том, что американские цели были на самом деле ограниченными.
К сожалению, теория сдерживания, во имя которой Америка оказалась вовлечена в этот конфликт, вызвала к жизни искушение совершенно противоположного характера: она побудила Трумэна и его коллег расширить политическое поле сражения. Все без исключения ключевые фигуры трумэновской администрации поверили в то, что имеет место глобальный коммунистический заговор, и посчитали агрессию в Корее первым шагом согласованной китайско-советской стратегии, который вполне мог быть прелюдией к общей атаке. Когда американские войска оказались размещенными в Корее, они в силу этого стали искать способ воплотить в жизнь решимость Америки противостоять коммунистической агрессии во всем бассейне Тихого океана. Наряду с объявлением об отправке войск в Корею был отдан приказ Седьмому флоту защищать Тайвань от коммунистического Китая: «Оккупация Формозы коммунистическими войсками означала бы прямую угрозу безопасности Тихоокеанского региона и вооруженным силам Соединенных Штатов, выполняющим законные и необходимые функции в этом регионе»[678]. Более того, Трумэн увеличил военную помощь французским вооруженным силам, противостоящим возглавляемой коммунистами борьбе за независимость Вьетнама. (Правительственные решения зачастую мотивируются более чем одним доводом; с точки зрения Трумэна, эти действия имели то дополнительное преимущество, что привлекали на его сторону так называемое «китайское лобби» в сенате Соединенных Штатов, который критически отнесся к тому, что американская администрация «оставила на произвол судьбы» материковый Китай.)
