Сталин не хотел проверять на практике реальность своего кошмара. Как только Сталин оказывался перед лицом возможности возникновения военного конфликта с Америкой, он неизменно отступал. Он сделал это в 1946 году, когда Трумэн потребовал вывода советских войск из Иранского Азербайджана, и он покончил с блокадой Берлина 1948–1949 годов прежде, чем она перешла в фазу военных действий. Теперь он энергично взялся за ликвидацию конфронтации, которую сам же и породил, подавая сигнал о предстоящей перемене курса при помощи одного из туманных заявлений, на которые он был мастер.
В данном случае подход Сталина был исключительно бестолковым, поскольку он не хотел давать даже малейшего намека на собственную слабость противнику, который был в процессе формирования политики с позиции силы. Его целью было показать, что он желает избежать конфронтации, но так, чтобы никто не заподозрил, будто он от нее уклоняется. Предлогом такого поведения Сталина явилась точка зрения, высказанная в сугубо теоретическом труде, опубликованном за несколько лет до этого экономистом Евгением Варгой[703]. Автор утверждал, что капиталистическая система стабилизируется и, следовательно, исчезает фактор неизбежности войны внутри этой системы. Если Варга был прав, то стратегия, которую Сталин проводил, начиная с 1920-х годов, — игра на разногласиях между отдельными капиталистическими странами — переставала работать. Капиталисты не только не воевали друг с другом, но и могли зайти так далеко, что смогли объединиться против родины социализма. Именно возможность достижения такой цели преследовало создание НАТО и японо-американского союза.
Сталин противопоставил этой аргументации тщательно продуманное собственное сочинение, озаглавленное «Экономические проблемы социализма в СССР» и опубликованное в октябре 1952 года, накануне предстоящего съезда партии[704]. В своей статье Сталин вновь осветил постулаты истинной коммунистической веры, провозглашенные им в 1934, 1939 и 1946 годах, имея в виду, что капитализм не только не стабилизировался, но стоит перед лицом все набирающего скорость кризиса:
«Говорят, что противоречия между капитализмом и социализмом сильнее, чем противоречия между капиталистическими странами. Теоретически это, конечно, верно. Это верно не только теперь, в настоящее время, — это было верно также перед Второй мировой войной. И это более или менее понимали руководители капиталистических стран. И все же Вторая мировая война началась не с войны с СССР, а с войны между капиталистическими странами»[705].
Как только Сталин вновь завел знакомую проповедь о неизбежности войны между капиталистами, его адепты поняли, что он вознамерился заверить и успокоить их. Согласно извилистой сталинской логике, перспектива конфликта между капиталистами означала, что война между ними и Советским Союзом не является неизбежной. Статья Сталина была, таким образом, указанием для советской дипломатии откладывать прямое столкновение до тех пор, пока внутренние конфликты между капиталистами в достаточной степени их не ослабят.
В 1939 году заявление подобного рода явилось сигналом готовности Сталина искать договоренности с Гитлером. Этот анализ, как утверждал Сталин, оставался правильным и теперь, в 1952 году. Он рассуждал так: учитывая, что война присуща капиталистам, они меньше рискуют, воюя друг с другом, чем если вступят в войну с Советским Союзом, поскольку «…если война между капиталистическими странами ставит вопрос только о преобладании таких-то капиталистических стран над другими капиталистическими странами, то война с СССР обязательно должна поставить вопрос о существовании самого капитализма»[706].
Эти тяжеловесные теоретические построения являлись методом передачи Сталиным утешительных посланий капиталистам, особенно Соединенным Штатам. На деле он заявлял, что капиталистам нечего предпринимать упреждающие военные действия, поскольку Советский Союз не намеревается бросать вызов военного характера: «…капиталисты, хотя и шумят в целях «пропаганды» об агрессивности Советского Союза, сами не верят в его агрессивность, так как они учитывают мирную политику Советского Союза и знают, что Советский Союз сам не нападет на капиталистические страны»[707].
Другими словами, капиталистам следует правильно понимать правила игры, которую вел Сталин: он хотел нарастить советскую мощь и влияние, но заблаговременно прекратил бы давление со своей стороны, чтобы не допустить войны.
Принимая во внимание, что Сталин знал, что такого рода идеологических пророчеств будет вполне достаточно для его товарищей, он понимал также, что его капиталистическим противникам потребуется гораздо более солидная плата. Для того чтобы ослабить напряженность и возродить надежду на возврат к старой игре натравливания капиталистов друг на друга, Москве надо было снять хотя бы часть давления, приведшего к тому, что Сталин называл искусственным чувством сплоченности внутри капиталистического мира.
