Это был не самый лучший пример. Локарно прожило всего лишь десять лет, и с его помощью не было разрешено ни одного кризиса. Само понятие о том, что Великобритания или любая другая страна могла быть столь равнодушной к существу потенциальных противостояний, чтобы одновременно гарантировать (причем при помощи одного и того же инструмента) границу как своего союзника, так и основного противника, выглядело довольно диким в 1925 году. А в эпоху идеологических конфликтов, воцарившуюся через три десятилетия, положение явно не стало лучше. Кто будет гарантировать, какую границу, против каких опасностей? Должны ли державы — участницы Потсдамской конференции гарантировать все европейские границы против любой агрессии? В таком случае дипломатия поворачивалась бы на все 360 градусов и возвращалась к идее «четырех полицейских» Рузвельта. Либо все это означало, что сопротивление запрещается до тех пор, пока его единодушно не разрешат все державы — участницы Потсдама? В таком случае подобная идея становилась бы полной свободой действий для советской агрессии. Поскольку и Соединенные Штаты, и Советский Союз рассматривали другую сверхдержаву как главную проблему для своей безопасности, каким образом совместная гарантия решала бы вопрос для них обеих сразу? Локарнские соглашения были задуманы как альтернатива военному союзу между Францией и Великобританией, и именно в таком виде они были представлены парламенту и общественности. Распустит ли новое соглашение, сделанное по образцу Локарно, уже существующие союзы?
Прецедент с Черчиллем не зависел, однако, от каких-либо конкретных позиций на переговорах. 1 июля 1953 года он отверг теорию о том, что политика Кремля остается, как всегда, неизменной, а Советский Союз каким-то образом является первым на свете обществом, не подвергающимся эрозии истории. По мнению Черчилля, дилемма для Запада заключается в сочетании нежелания признать существование орбиты советских сателлитов и своей моральной неготовности пойти на риск войны, чтобы изменить эту ситуацию. Единственный выход из этого положения состоял в том, чтобы провести «разведку боем» с целью определить суть новой советской реальности. Он так писал Эйзенхауэру:
«Я совершенно не расположен к тому, чтобы меня обманули русские, не более чем, когда это было в Фултоне или в 1945 году. Однако я полагаю, что имеют место изменения в мировом балансе сил, в основном вследствие американских действий и перевооружения, но также и вследствие угасания коммунистической философии, что оправдывает хладнокровное изучение фактов свободными нациями, остающимися едиными и сильными»[726].
Черчилль надеялся на то, что «десять лет смягчения обстановки плюс плоды научного творчества создадут новый мир»[727]. Он больше не предлагал глобальное урегулирование, но провозглашал политику, которая позднее станет называться «политикой разрядки». Черчилль признал, что трудности, связанные с проведением политики сдерживания в ее изначальном варианте, заключались в том, что, независимо от силы ее анализа, ее практическое применение сводилось к сроку действия самой этой политики как таковой, вплоть до того самого дня, когда в отдаленном будущем советская система трансформирует сама себя. Сдерживание вполне могло означать весьма впечатляющие цели, но оно мало что предлагало в плане его осуществления на всем этом долгом пути. Альтернативой сдерживанию было немедленное всеобъемлющее урегулирование, которое подразумевало более легкий путь к менее заманчивой цели, но также несло в себе риск возникновения трений внутри Североатлантического альянса и из-за интеграции Германии с Западом. Это непомерная цена за любое мыслимое
Психологическое давление эпохи конфронтации без каких-то видимых проблем подтверждалось изменением отношения со стороны Джорджа Ф. Кеннана. Понимая, что его первоначальная трактовка Советского Союза превращается в рациональное оправдание бесконечной военной конфронтации, он разработал концепцию переговоров по всеобщему урегулированию, весьма сходную с той, какую, по-видимому, Черчилль имел в виду в 1944–1945 годах.
