Америка, убедившись в наличии солидарности внутри собственной сферы влияния, решила, что теперь с русскими говорить безопасно. Но дело обстояло так, что по мере консолидации американского и советского блоков в Европе говорить постепенно становилось не о чем. Обе стороны чувствовали себя вполне вправе принимать любое решение о проведении встречи на высшем уровне, и не потому, что хотели покончить с холодной войной, а как раз именно потому, что на такой встрече можно было бы избежать обсуждения любых вопросов фундаментального характера. Черчилль ушел в отставку, Федеративная Республика устроилась в НАТО, а Советский Союз решил, что сохранить собственную сферу влияния в Восточной Европе гораздо важнее, чем попытаться выманить Федеративную Республику из объятий Запада.
Таким образом, Женевское совещание на высшем уровне, состоявшееся в июле 1955 года, как небо и земля, отличалось от первоначально предложенного Черчиллем мероприятия. Вместо того чтобы подвергнуть рассмотрению причины напряженности, участвовавшие в этой встрече руководители едва упомянули проблемы, породившие холодную войну. Повестка дня колебалась от разных тем, начиная с попыток каждой из сторон заработать пропагандистские очки и кончая классификацией решения проблемы отношений между Востоком и Западом на уровне любительского психологического подхода. Предложение Эйзенхауэра о введении политики «открытого неба», то есть права воздушной разведки территорий друг друга, не несло в себе никакого риска, поскольку принятие его не открывало бы Советам ничего такого, что и так было им известно из разведывательных данных и открытых источников информации. Зато это сняло бы покров тайны с загадок советской империи для американской разведки. Я знаю из собственного опыта, что принадлежавшие к окружению Эйзенхауэра авторы этого предложения, — работавшие в основном под руководством Нельсона Рокфеллера, бывшего в то время советником президента, — были бы весьма удивлены, если бы оно было принято. Да и отказ от него Хрущева не нес никаких негативных последствий для Советского Союза. Вопрос о будущем Центральной Европы был передан министрам иностранных дел без должных руководящих указаний.
Главным результатом встречи была демонстрация психологической необходимости передышки для демократических стран после десятилетия конфронтации. Заняв твердую позицию по отношению к конкретным предложениям Сталина прежних лет, демократические страны теперь поддались на перемены в тональности советских высказываний. Они напоминали бегуна-марафонца, который, уже завидев линию финиша, от изнеможения усаживается на обочине и позволяет соперникам себя догнать.
Эйзенхауэр и Даллес умело и цепко спустили на тормозах остатки предложений сталинской «мирной ноты» и многословных призывов Черчилля к встрече, настаивая на конкретных решениях по столь же конкретным проблемам. Тем не менее в конце концов они сделали вывод, что ожидание внутренних перемен в Советском Союзе является слишком суровым посланием, а разработка альтернативных переговорных позиций просто сильно разделит стороны. Политику сдерживания народ поддержит только тогда, когда ему будет предложена какая-то надежда на окончание холодной войны. Но вместо выступления с собственной политической программой они стали жертвами того, чего сами больше всего опасались: роста тенденции интерпретировать менее сложный стиль поведения Хрущева и Булганина как знак кардинальных перемен в советском подходе. Сам факт проведения не носившей характера конфронтации встречи, — какой бы скудной она ни была по своему содержанию, — питал надежды демократических стран на то, что давно предсказанная трансформация советской системы уже началась.
Еще до начала встречи в верхах тон ей задал Эйзенхауэр. Отвергнув прежнюю приверженность своей администрации достижению конкретного и тщательно проработанного прогресса, он обозначил цели дипломатии Восток — Запад в основном в психологических терминах:
«Многие наши послевоенные конференции характеризовались скорее чрезмерным вниманием к деталям, усилиями, явно направленными на разработку конкретных проблем, чем установлением такого духа и подхода, в котором они должны решаться»[732].
Реакция средств массовой информации граничила с экстазом, и все они сходились на том предположении, что на этой встрече произошло нечто фундаментальное, хотя что именно случилось, так и оставалось неясным. «Г-н Эйзенхауэр совершил нечто большее, чем победа над противником на поле боя, что ему было поручено десять лет назад, — говорилось в передовой статье «Нью-Йорк таймс». — Он сделал нечто, чтобы не допустить повторения битв. …Другие, возможно, противопоставили бы силе силу. Г-н Эйзенхауэр воспользовался своим даром втягивать других в собственный круг доброй воли и менять подход, если не политическую линию небольшой группы гостей из-за Эльбы»[733].
