Кеннан ставил главную цель своей так называемой «схемы выхода из соприкосновения», или разъединения, вывод советских войск из центра Европы. Ради этого Кеннан готов был заплатить сопоставимым выводом американских вооруженных сил из Германии. Горячо ратуя за то, чтобы Германия смогла защитить себя обычным оружием, как она всегда это делала, особенно если советским войскам придется пересечь Восточную Европу для того, чтобы достичь германских границ, Кеннан отрицал чрезмерные упования на применение ядерной стратегии. Он поддержал предложение польского министра иностранных дел Адама Рапацкого о создании безъядерной зоны в Центральной Европе, которая включала бы в себя Германию, Польшу и Чехословакию[728].
Трудности, которые несли с собой схема Кеннана и план Рапацкого, были теми же, что возникли бы при осуществлении на практике положений «мирной ноты» Сталина. В соответствии с ними германская интеграция с Западом обменивалась бы на вывод советских войск из Восточной Германии и частично из Восточной Европы, что без привязки к гарантиям против советской интервенции в защиту коммунистических режимов привело бы к двойному кризису: одному в Восточной Европе, а другому — в поиске для Германии ответственной национальной роли, которую, как оказалось, точно определить было невозможно, еще начиная с 1871 года[729]. В свете общепринятого мнения того времени концепция Рапацкого́—Кеннана, представлявшая собой обмен вывода американских войск на расстояние почти пяти тысяч километров на отвод советских войск на расстояние нескольких сот километров, несла в себе еще и дополнительный риск особого подчеркивания значимости той категории вооружений, в которой, как тогда полагали, налицо было советское преобладание, клеймя позором ядерное оружие. А это как минимум делало агрессию непредсказуемой для ее инициаторов. Точно такими же в те времена были и мои рассуждения[730].
Черчилль, как и много раз до того, правильно разобрался в этом деле, пусть даже на тот момент он не мог предложить адекватного решения. Общественность демократических стран не могла бы до бесконечности жить в обстановке конфронтации, если правительство не продемонстрирует ей, что испробовало все альтернативы конфликту. Если демократические страны не в состоянии были разработать конкретные программы ослабления напряженности с Советами, то и их общественность, и их правительства могли подвергнуться риску стать жертвами мирных наступлений, в которых объявлялась бы долгожданная трансформация советского общества на основе всего лишь перемены советской тональности. Если демократические страны должны были бы избежать колебаний между двумя крайностями — непримиримостью и умиротворением, — то им следовало бы вести свою дипломатическую деятельность в весьма узких рамках. То есть, балансируя между бесконечной конфронтацией, которая становилась все более угнетающей по мере накопления ядерных запасов обеими сторонами, и такой дипломатией, которая успокаивала восприятие народами холодной войны, фактически не улучшая конкретную ситуацию.
На деле же демократические страны находились в выгодном положении, дающем возможность того, чтобы действовать в этих узких рамках, поскольку их сфера влияния была намного сильнее советской и поскольку экономический и социальный разрыв между сверхдержавами, похоже, мог только расширяться. Казалось, что история была на их стороне, при условии, что они смогут совместить воображение и дисциплину. Таким, по крайней мере, было рациональное обоснование политики разрядки, которую позднее стал проводить Никсон (см. двадцать восьмую главу). По существу, эта политика явилась резервной позицией Черчилля, изложенной в письме Эйзенхауэру от 1 июля 1953 года, когда он говорил, что «десять лет смягчения обстановки плюс плоды научного творчества» послужат созданию лучшего мира.
Наряду с Аденауэром Джон Фостер Даллес принадлежал к тем западным государственным деятелям, которые с огромной твердостью возражали против риска утерять достигнутое с таким трудом единство Запада в ходе постоянно меняющихся переговоров. Оценка Даллесом опасностей предложения Сталина и более поздних соображений сторонников теории разъединения была, по существу, правильной. Тем не менее он тоже создал в определенном смысле психологическую уязвимость своим утверждением о том, что наилучшим способом сохранить западное единство является полный отказ от переговоров, — как об этом свидетельствует записка с предупреждением составителю речей Белого дома, написанная в апреле 1953 года: «…существует настоящая опасность в элементарном нашем согласии с этими советскими заходами. Совершенно очевидно, что они идут на это из-за давления извне, и я не знаю лучшего для нас образа действий, чем сохранять это давление прямо сейчас»[731].
