Эти разногласия так и не были преодолены. 17 июля 1962 года Кеннеди по-прежнему говорил Анатолию Добрынину, новому советскому послу, что «также возможны и другие вопросы, по которым мы могли бы быть готовы оказать весьма сильное давление на немцев, например, по вопросу структуры Международного органа по обеспечению доступа»[849]. Поскольку Аденауэр уже открыто и весьма подробно пояснил, почему он возражает против как состава, так и функций такого органа, Хрущев не мог не понимать, что он держит в своих руках ключ к развязыванию крупнейшего кризиса внутри Североатлантического альянса.
Поразительно, что именно тогда, когда советский успех казался неизбежным, Хрущев изменил взятый ранее курс. Пытаясь одним махом осуществить прорыв, которого он так и не сумел совершить последние три года, Хрущев разместил на Кубе советские ракеты средней дальности. Очевидно, Хрущев рассчитывал, что, если ему удастся эта авантюра, его позиции на возможных переговорах по Берлину будут подавляющими. По той же самой причине Кеннеди не мог допустить распространения советской стратегической мощи на Западное полушарие. Его отважное и умелое поведение во время кризиса не только вынудило Хрущева убрать советские ракеты, но в процессе дела лишило его дипломатические усилия вокруг Берлина какой бы то ни было степени доверия, еще остававшейся до этого.
Понимая, что ему не хватает средств для достижения своей цели, Хрущев объявил в январе 1963 года, что «успех», связанный с сооружением Берлинской стены, сделал сепаратный мирный договор с Берлином ненужным. Берлинский кризис подошел к концу. Он продолжался пять лет. В ходе этого кризиса союзники сохранили свои позиции по большинству главнейших вопросов, — несмотря на целый ряд колебаний. Со своей стороны Хрущев добился лишь постройки стены, чтобы не позволить восточногерманским гражданам удрать из коммунистической утопии.
Западу повезло, что Хрущев переоценил свои возможности, так как Североатлантический альянс был близок к развалу. Американская позиция, как при Эйзенхауэре, так и при Кеннеди, базировалась на традиционном принципе противодействия со стороны Америки переменам под угрозой силы, а не переменам как таковым. В качестве чисто теоретического заявления в этом не было ничего необычного, но лишь при условии единодушного понимания того, что об исходе кризиса следует судить по содержанию, а не по методам.
И если говорить о содержании, то разнообразные планы, рассматривавшиеся администрацией как Эйзенхауэра, так и Кеннеди, были исключительно рискованными. У всех у них был общий недостаток, состоящий в перемене существующего порядка вещей в направлении, на котором настаивали Советы. А по-другому и быть не могло, поскольку Советский Союз, безусловно, не начал бы кризиса для того, чтобы ухудшить собственное положение. Любое предлагаемое
Дин Ачесон, который, по его собственному выражению, «присутствовал при акте творения» послевоенной системы альянсов, ясно это видел. В письме Трумэну 21 сентября 1961 года он предсказывал унизительное поражение Запада в вопросе о Берлине, «прикрытое под видом государственного созидания нового порядка»[850]. Если такого рода поражение становилось неизбежным, по утверждениям Ачесона, будущее Западного альянса будет зависеть от того, кто возьмет на себя ответственность за это поражение. «Лучше, — писал он генералу Люсиусу Клею в январе 1962 года, — чтобы последователи покинули лидера, чем лидер бросит последователей. Кто же тогда соберет осколки? Кому можно будет доверить руководство в новом старте?»[851] Это была стратегия де Голля в обратном отсчете.
В ходе Берлинского кризиса сдвинулись германские приоритеты. В течение всего послевоенного периода главной опорой и ориентиром Аденауэра были Соединенные Штаты. Через год после ультиматума Хрущева это уже было не так. В отчете разведывательной службы Государственного департамента от 26 августа 1959 года отмечалось разочарование Аденауэра отсутствием единодушия среди союзников. Согласно этому документу, Аденауэр все еще надеялся на восстановление единства союзников. Но если «комбинация США — Великобритания, как окажется, будет явно двигаться в направлении взаимопонимания с Хрущевым, Аденауэр будет вынужден перенести свою главную опору на Францию»[852].
