Особенностью кризисов 1960-х годов было то, что все они заканчивались ничем. После Берлинского кризиса 1958–1963 годов больше не было лобовых советских вызовов западным интересам в Европе. После внутриатлантического кризиса 1960–1966 годов связанные с НАТО вопросы превратились в мирное сосуществование американской и французской концепции. В 1970-е годы администрация Никсона во время так называемого «Года Европы» попыталась оживить хотя бы частично дух подхода Кеннеди на базе более скромных предложений. Однако потерпела неудачу, наткнувшись на ту же самую скалу голлистской оппозиции, причем во многом по тем же причинам. Время от времени Франция пыталась создавать независимый на деле европейский военный потенциал, но американская сдержанность и двусмысленность германского поведения не давали этим планам обрести значимость. Шли десятилетия, и как американский, так и французский подход оказался перечеркнут реальными событиями.
По иронии судьбы, в мире, существующем после окончания холодной войны, оба политических оппонента оказались в обстановке, в которой безусловное сотрудничество между ними стало ключом к продуктивным атлантическим и внутриевропейским отношениям. Вильсоновские представления относительно сообщества демократических государств, действующего на основе единства целей и разделения труда, подходили к международному порядку 1950–1960 годов, характеризовавшемуся в своей основе преобладанием внешней угрозы со стороны тоталитарной идеологии и наличием почти полной ядерной монополии и экономического превосходства Америки. Однако исчезновение единой, объединяющей угрозы и идеологический крах коммунизма вместе с появлением более равномерного распределения экономической мощи налагали на международный порядок требование более тонкого балансирования национальных и региональных интересов. Коммунизм действительно рухнул, как это предсказывали Кеннан, Ачесон и Даллес. И тем не менее в конце пути оказался не мир, построенный по законам вильсоновского идеализма, а заразная форма того самого национализма, который Вильсоном и его последователями был назван «старомодным». Де Голль не удивился бы этому новому миру. Да и вряд ли он счел бы его каким-то «новым». Он утверждал бы, что мир этот существовал всегда, только на какой-то период он был прикрыт тонким флером преходящего феномена гегемонии двух держав.
В то же самое время крах коммунизма и объединение Германии перечеркнули большинство деголлевских постулатов. Скептически относившийся ко всему, кроме международной роли собственной страны, де Голль переоценивал возможности Франции самостоятельно управлять ходом исторического процесса. «Новый мировой порядок» оказался не более милостив к мечтаниям де Голля относительно французского политического преобладания в Европе, чем к идее неоспоримого глобального лидерства Америки. Объединенная Германия более не нуждалась в подтверждении со стороны союзников своей высшей легитимности по сравнению с восточногерманским соперником. А с учетом того, что прежние восточноевропейские сателлиты Советского Союза стали равноправными участниками игры, Франция не обладает достаточными силами, чтобы в одиночку обеспечить новое европейское равновесие. Традиционный выбор Франции в деле сдерживания Германии путем сближения с Россией исключен любым из возможных вариантов эволюции бывшего Советского Союза: если результатом будет хаос и развал, то Россия окажется слишком слабой, чтобы выступать в роли противовеса Германии; если возобладает русский национализм и произойдет рецентрализация, то новое государство, все еще обладающее тысячами единиц ядерного оружия, может оказаться слишком сильным, чтобы выступать в роли партнера Франции. Совершенно не обязательно, что это новое государство предпочтет Францию. Оно, несомненно, посчитало бы вполне привлекательным для него союз с Америкой или Германией. Более того, любая попытка окружения Германии вновь возродила бы тот самый национализм, который руководителям этой страны удавалось сдерживать и который в прошлом являлся вечным кошмаром для Франции. Таким образом, Америка остается самым надежным, пусть даже концептуально самым трудным, партнером Франции, а также единственной ее подстраховкой в деле проведения абсолютно необходимой ей политики дружбы с Германией.
Итак, в конце пути, который де Голль изначально запланировал с тем, чтобы сделать отношения с Америкой незначительными, и который, как рассчитывала Америка, прочнее связал бы Францию с НАТО, сотрудничество между этими давними друзьями-соперниками — чем-то напоминающее «особые отношения» Америки с Великобританией — превратилось в ключевой элемент равновесия, каким оно и должно было стать двумя поколениями ранее, когда Вильсон появился во Франции, чтобы освободить Старый Свет от прежних глупостей и расширить его кругозор за рамки национального государства.
