Это обязательство особенно остро ощущалось тем поколением американских руководителей, которое в юности стало свидетелем трагедии Мюнхена. Им глубоко в душу запал урок о том, что неспособность противостоять агрессии — где и когда бы она ни случилась — предопределяет с абсолютной точностью вероятность того, что ее придется отражать позднее и при гораздо худших обстоятельствах. Начиная с Корделла Халла все государственные секретари высказывались на эту тему. Это был единственный пункт, по которому существовало согласие между Дином Ачесоном и Джоном Фостером Даллесом[884]. Геополитический анализ конкретных опасностей, порождаемых коммунистическим завоеванием отдаленной страны, считался второстепенным в свете двух лозунгов абстрактного противостояния агрессии и предотвращения дальнейшего распространения коммунизма. Победа коммунистов в Китае подкрепила убежденность американских политических деятелей в том, что дальнейшее распространение коммунизма недопустимо.
Документы по вопросам внешней политики и официальные заявления того периода показывают, что такого рода убеждение в основном не вызывало возражений. В феврале 1950 года, за четыре месяца до начала Корейского конфликта, Совет национальной безопасности в директиве № 64 сделал вывод о том, что Индокитай является «ключевым районом Юго-Восточной Азии и что он находится под непосредственной угрозой»[885]. Этот меморандум представлял собой дебют так называемой «теории домино», предсказывавшей, что в случае падения Индокитая Бирма и Таиланд вскоре последуют за ним и что «баланс сил в Юго-Восточной Азии подвергнется серьезнейшей опасности»[886].
В январе 1951 года Дин Раск объявил, что «игнорировать следование нынешнему курсу на пределе возможностей окажется губительным для наших интересов в Индокитае и, соответственно, в остальной части Юго-Восточной Азии»[887]. В апреле предыдущего года в документе № 68 Совета национальной безопасности делался вывод, что глобальное равновесие сил ставится под угрозу в Индокитае: «…любое дальнейшее значительное расширение господства Кремля в данном районе усилило бы возможность того, что не удастся собрать коалицию, которая была бы в состоянии противостоять Кремлю с большими силами»[888].
Но соответствовало ли истине утверждение документа, будто бы любое завоевание коммунизма в данном районе расширяло контролируемую Кремлем сферу, — особенно при наличии опыта титоизма? И мыслимо ли было утверждать, что включение Индокитая в состав коммунистического лагеря могло само по себе нарушить глобальный баланс сил? Поскольку подобные вопросы не ставились, Америка так и не осознала геополитической реальности, состоящей в том, что в Юго-Восточной Азии она подходила к точке, в которой глобальные обязательства перерастали в перенапряжение сил — как раз так, как предостерегал ранее Уолтер Липпман (см. восемнадцатую главу).
На деле, однако, существовали огромные отличия в характере угрозы. В Европе главная угроза исходила от советской сверхдержавы. В Азии угроза американским интересам приходила от держав второстепенных, обладавших в лучшем случае лишь слабым подобием советской мощи, советский контроль над которыми был — или должен был подразумеваться как существующий — ненадежным. На самом же деле, как только разразилась война во Вьетнаме, Америке пришлось воевать с подобием подобия, каждое из которых глубочайшим образом не доверяло соответствующему старшему партнеру. Согласно американскому анализу, глобальному равновесию угрожал Северный Вьетнам, как предполагалось, контролируемый Пекином, который, в свою очередь, как представлялось, контролировался Москвой. В Европе Америка защищала исторически сложившиеся государства; в Индокитае Америка имела дело с обществами, которые в данных параметрах впервые создавали государства. Европейские страны имели давние традиции сотрудничества в области защиты сложившегося баланса сил. В Юго-Восточной Азии государственность только возникала, концепция баланса сил представлялась инородной, не было и прецедента сотрудничества среди существовавших государств.
