«Соединенные Штаты осуществляют процесс ослабления напряженности с позиции уверенности в себе и с позиции силы. Не мы обороняемся в Хельсинки; не нам бросали вызов все делегации с требованием жить согласно принципам, под которыми ставится подпись. В Хельсинки впервые за весь послевоенный период вопросы прав человека и фундаментальных свобод стали признанными предметами диалога и переговоров между Востоком и Западом. Конференция выдвинула
Это был грустный период, когда все слова убеждения казались тщетными. В речи в марте 1976 года я с некоторым раздражением бросил вызов несогласным:
«Никакая политика не способна в скором времени, если вообще когда-либо, устранить соперничество и непримиримые идеологические разногласия между Соединенными Штатами и Советским Союзом. И никакая политика не сделает их интересы совместимыми. Мы вовлечены в длительный процесс, имеющий свои взлеты и падения. Но нет альтернативы политике санкций за авантюризм и стимулирования за сдержанность. Что конкретно предлагают совершить нашей стране те, кто так многословно говорит об «улице с односторонним движением» или «упреждающих уступках»? От чего конкретно мы отказались? К какому уровню конфронтации они стремятся? Какие угрозы они бы сделали? На какие риски они бы пошли? За какие конкретные перемены в нашей оборонительной структуре, какие расходы и на какой период времени они ратуют? Как конкретно они предложили бы осуществлять отношения между США и СССР в эру стратегического равенства сил?»[1039]
Созданная Никсоном «структура мира» отвечала чаяниям народа положить конец авантюрам в дальних странах. Тем не менее на протяжении почти всей своей истории американцы воспринимали мир как должное; определять мир как отсутствие войны было бы и слишком пассивным, и мало вдохновляющим, чтобы представлять собой постоянную тему американской политики. Концепция администрации Никсона международных отношений была гораздо более реалистичной, чем унаследованная от предыдущих администраций. И в долгосрочной перспективе она стала основой для необходимых коррективов американской внешней политики. Но она не базировалась на знакомых принципах — этот пробел заполнили последующие администрации. В Америке геополитическая интерпретация международной деятельности стала настолько же необходимой, насколько она была недостаточна сама по себе. Критики Никсона, с другой стороны, действовали так, будто международная обстановка сама по себе ничего не значила и будто американские предпочтения могли бы быть навязаны в одностороннем порядке, а для этого не требуется-де ничего, кроме одного заявления Америки.
Стремясь разработать жизнеспособный подход к революционным переменам, которые она осуществляла, администрация Никсона слишком отклонилась в сторону предпочтения того, что считала геополитической необходимости для Америки. Ее критики и непосредственные преемники попытались возместить это, привлекая абсолютизированные версии американских принципов. Неизбежные противоречия оказались излишне болезненными из-за разрушения внутреннего единства под двойным давлением Вьетнама и «Уотергейта».
И тем не менее, не позволив миру развалиться во время холодной войны, Америка сумела вновь обрести себе опору и поменялась ролями с советским противником. А когда геополитическая угроза исчезла вместе с идеологическим вызовом, Америка, по иронии судьбы, без каких-либо вариантов оказалась вынуждена рассматривать в 1990-е годы совершенно по-новому вопрос о том, в чем мог бы заключаться ее национальный интерес.
Холодная война началась тогда, когда Америка ожидала наступления эры мира. А закончилась холодная война тогда, когда Америка готовила себя к новой эре продолжительных конфликтов. Советская империя развалилась даже внезапнее, чем вылилась за пределы своих границ; с той же скоростью Америка диаметрально изменила собственное отношение к России, за какие-то несколько месяцев перейдя от враждебности к дружбе.
