«Если одна группа критиков подрывает переговоры по контролю над вооружениями и отрезает путь к развитию в будущем более конструктивных связей с Советским Союзом, в то время как другая группа рубит наши оборонные бюджеты и разведывательные службы, затрудняя американское противодействие советскому авантюризму, они, объединившись, — независимо от первоначальных намерений каждой из группировок, — закончат разрушением способности страны вести сильную, творческую, сдержанную и благоразумную внешнюю политику»[1034].
Так случилось, что даже крупные дипломатические достижения этого периода были полны противоречий. Американская дипломатия, добившаяся доминирования на Ближнем Востоке с 1973 года и резко сократившая советское влияние в этом стратегически важном регионе, в течение ряда лет объявлялась безуспешной, пока темпы наступления мирного процесса не развеяли сомнения даже скептиков.
Та же судьба постигла и то, что потомки назовут значительнейшим дипломатическим достижением Запада, — Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, в котором приняло участие 35 государств и результатом которого явились Хельсинкские соглашения. Этот громоздкий дипломатический процесс имел в своей основе глубоко укоренившееся у Москвы чувство неуверенности в себе и неуемную жажду легитимизации. Даже создав гигантский военный комплекс и удерживая под собой десятки стран, Кремль действовал так, будто он постоянно нуждался в подтверждении гарантий. Вопреки огромному и постоянно растущему ядерному арсеналу, Советский Союз требовал от приговоренных к мусорной свалке истории стран некоей доктрины, при помощи которой освящались бы его приобретения. В этом смысле Европейское совещание стало брежневским заменителем мирному договору с Германией, которого Хрущеву так и не удалось добиться при помощи берлинского ультиматума, — и крупномасштабным подтверждением послевоенного статус-кво.
Точное преимущество, предусмотренное Москвой, вовсе не было самоочевидным. Настойчивость, с которой колыбель идеологической революции стремилась получить подтверждение собственной легитимности со стороны заведомых жертв исторической необходимости, являлась симптомом исключительной неуверенности в себе. Возможно, советские руководители делали ставку на вероятность того, что конференция создаст некие замещающие институты, которые растворят в себе НАТО или сделают ее ничего не значащей организацией.
То был чистейший самообман. Ни одна из стран НАТО не собиралась подменять декларативно-бюрократическими конструкциями Европейского совещания военные реалии НАТО или присутствие американских вооруженных сил на континенте. Москва, как выяснилось позднее, теряла от этого совещания гораздо больше, чем демократические страны, поскольку в итоге она предоставила всем его участникам, включая Соединенные Штаты, право голоса в вопросах политического устройства Восточной Европы.
После периода двойственного отношения администрация Никсона согласилась с предложением о проведении совещания. Отдавая себе отчет в том, что у Советского Союза существует свой прямо противоположный план его проведения, мы тем не менее видели долгосрочную возможность в перспективе. Границы стран Восточной Европы уже были признаны мирными договорами, заключенными в конце Второй мировой войны между военными союзниками и военными сателлитами Германии в Восточной Европе. Они затем были четко подтверждены в двухсторонних соглашениях, заключенных Вилли Брандтом между Федеративной Республикой Германией и странами Восточной Европы, а также между другими демократическими странами — членами НАТО, особенно Францией, и странами Восточной Европы (включая Польшу и Советский Союз). Более того, все союзники по НАТО настаивали на проведении Европейского совещания по вопросам безопасности; на каждой из встреч с советскими представителями западноевропейские лидеры делали очередной шаг в сторону принятия советской повестки дня.
